«У израильтян почти нет общего знаменателя»: интервью Этгара Керета

Несколько недель после 7 октября израильский писатель Этгар Керет ездил везде, куда его приглашали: общался с солдатами на фронте, с выжившими в бойне и с семьями заложников.

На мероприятии в Нир-Давиде, кибуце на севере, собрались «люди старше 60 лет», вспоминает он:

– Все было очень тепло, но когда народ после встречи пошел к двери, одна пожилая женщина осталась сидеть, глядя, как учитель, готовый вытурить меня из класса. И сказала с нажимом: «Все это хорошо, вы говорили, читали, но самого главного не сказали: что же нам теперь делать?»

У Керета не было ответа.

– Когда я не знаю, что сказать, я обычно повторяю то, что говорят другие. Я переспросил: «Что нам теперь делать?» И кто-то из стоявших у двери, крикнул своей жене, которая уже была на улице: «Варда, вернись, он сейчас скажет, что нам делать!» Другие, уже выходившие, вернулись и сели послушать. Но у меня понятия не было – что же нужно делать. Поэтому я заговорил о своей матери, пережившей Холокост. Я не помню, что именно я сказал, но моя жена говорит, что они ушли довольные.

• Читайте также:
• В прошлом году я решил отвергнуть свою еврейскую идентичность. Но всё пошло не так 
• «Я думал, Израиль – какая-то пустыня. А это страна-проект». Новый репатриант мечтает сделать жизнь здесь красивее 
• В Нью-Йорке отметили «день Эден Голан»: как звезда «Евровидения» покоряет США 

Этот вопрос продолжает витать в пространстве между Рафиахом и кибуцем Манара, и у Керета все еще нет ответа.

Он ходит с женой на демонстрации и не перестает кричать вместе со всеми о необходимости вернуть заложников домой. Но он понимает, что ритуальные собрания с людьми, которые и так с ним согласны, – это неэффективно.

– Вы все время ждете, что что-то произойдет, говорите, что, если миллион человек выйдет на демонстрацию, то правительство падет. Но это немного похоже на «ожидание Годо» (пьеса Сэмюэла Беккета – прим. «Деталей»). Поэтому моя модель: вам нужно делать то, что вы умеете делать, будь то написание блога или работа волонтером в детском саду для эвакуированных семей.

Керету трудно дать простые ответы на большинство вопросов.  Каждый вопрос запускает в нем гиперактивный механизм: поток воспоминаний, ассоциации и историй. В основном – историй.

Что может изменить один человек?

– Мой болгарский издатель Манол Пейков – человек с большим сердцем, и все в его стране его знают. Когда началась война в Украине, он обнаружил, что помощь, которую Болгария посылает украинцам, несерьезная, – рассказывает Керет. – Поэтому он опубликовал пост в Facebook: «Вот номер моего банковского счета, пришлите мне столько денег, сколько сможете, и я куплю генераторы и отправлю их в Украину». Собранные им за 4 месяца средства в 24 раза превысили весь пакет помощи болгарского правительства.

У самого Этгара Керета во время войны появилась группа в  WhatsApp. Он отправляет туда истории и тексты, а люди пишут ему в ответ самые разные вещи.

– Это островок человечности посреди чего-то ужасного. Я считаю, что для сохранения рассудка нам нужно идти своим путем. Не разбиваться о борт каждого проходящего мимо поезда, – говорит он.

Логично, что путь Керета пролегает через писательство, но на этом он не останавливается. Он один из самых популярных израильских авторов, которого читают на 47 языках, и для него писательство – трамплин для диалога.

– Когда я только начинал писать, я дважды за пять месяцев попадал в реанимацию с пневмонией. Мой сосед по комнате объяснил мне: «После душа ты выходишь голый, а сейчас зима, отопления нет, и ты сидишь и пишешь шесть часов, потом тебе становится плохо». Я не знал, что тут есть связь. Когда я пишу, мне не холодно, не голодно, я нахожусь вне реальности. Это как войти в безопасную комнату и оставить беспорядок снаружи. Но после начала войны я пишу из точки, которая не полностью оторвана от реальности.

«Офицер попросил меня поговорить с его бывшей»

Реальность последних восьми с лишним месяцев принесла Керету поток сообщений и просьб от людей, для которых война – действительно вопрос жизни и смерти. Сообщения приходят на его личный аккаунт в WhatsApp, и он старается ответить на все, даже если это занимает по несколько часов каждый день.

– Один офицер написал мне перед тем, как войти со своим подразделением в Газу, и попросил, чтобы в случае его гибели я поговорил с его бывшей, которая его бросила, и сказал ей, что он отправился на войну, все еще думая о ней. Я спрашиваю: разве у тебя нет брата или друга, который мог бы это сделать? А он говорит: «Мы плохо расстались, а ей нравятся ваши книги», — и присылает мне ее номер телефона.

Керет решил не дожидаться, когда имя офицера однажды вечером появится в списке «имен, разрешенных к публикации».

– Я написал его бывшей: «Я знаю, что вы расстались. Но ты должна знать, что он попросил меня сделать, если с ним что-то случится. И если тебе нравятся мои истории, я буду присылать тебе их каждую пятницу».

Последнее чтение 6 октября

Новая книга Керета «Автокоррекция» (издана на иврите издательством «Змора-Битан») – его седьмой сборник рассказов.

Почти все рассказы очень мрачные. И все, кроме двух, написаны до 7 октября.

– Я писал их последние пять лет – тяжелый период, включавший смерть моей мамы, COVID, серьезную грыжу диска и аварию, в которой я получил сотрясение мозга и сломал нос. Я должен был отправить рукопись в издательство 8 октября. Всегда, прежде чем отправить книгу в издательство, я перечитываю ее в последний раз, и, страдая манией величия, никогда не отменяю отправку.

– Но 6 октября я читал, читал и читал, и после обеда сказал Шире: «Я не уверен насчет этой книги. Она мрачная, грустная. Я словно говорю людям, что мир именно таков, а на самом деле проецирую на них свои личные чувства».

– Шира отправила меня спать со словами: «Ты завязываешь себя в узел. Завтра встанешь, прочтешь все заново, и, если не передумаешь, можешь сказать издателю, чтобы он притормозил». Я встал на следующее утро, 7 октября, и совершенно забыл о книге. Я вернулся к ней только в январе. И когда перечитал ее, то сказал: «Так оно и есть. Все умирают, боятся будущего, все рушится». 6 октября мне это показалось преувеличением, но теперь я понимаю: это не я, это весь мир.

И Этгар, и его жена Шира Геффен были и остаются общественными деятелями. Он постоянно присутствует на демонстрациях на улице Каплан в Тель-Авиве. Она привлекает к себе внимание с 2014 года, когда попросила зрителей, пришедших на показ ее фильма «Self Made» на Иерусалимском кинофестивале, почтить минутой молчания память о четырех палестинских детях, погибших в тот день в результате атаки израильской армии в Газе.

За последние восемь месяцев у всех нас было множество поводов молча постоять минуту в память о жертвах с обеих сторон. Керет остается на той же идеологической позиции, что и раньше, но в данный момент нет никаких шансов на то, что он произнесет со сцены речь в стиле Давида Гроссмана.

– Мне неинтересно выступать в этой роли, потому что у меня нет таких навыков. Я был на 90% демонстраций на Каплан, но никогда не соглашался выступать со сцены. Что я умею делать, это запутывать людей, а на сцене тебе нужно сказать что-то запоминающееся и четкое, чтобы люди точно знали, когда кричать «Верните заложников домой!», а когда —  «Выборы сейчас!». Я знаю, как сделать так, чтобы часть зрителей подумала одно, а часть – другое, и они перессорятся; но я не знаю, как сказать то, что приведет к штурму Бастилии.

– Как общество, мы почти не имеем настоящего общего знаменателя. Максимум, что у нас есть, – несколько инструкций по эксплуатации, да и те порой оторваны от реальности. Нет никого, на кого можно было бы посмотреть и сказать: «Вот это – и есть Израиль». Певец Омер Адам говорит, что быть израильтянином — это каждое утро надевать тфилин и жить в Дубае, а кто-то другой скажет, что быть израильтянином — это уметь разобрать винтовку за 30 секунд.

– Я задаю себе вопрос: может ли в этой стране возникнуть ситуация, когда те, кто не у власти,  не будут чувствовать, что их топчут. Живем ли мы в ситуации, когда все, что у нас есть, – культура победы над противником? Или можно прийти к ситуации, когда мы друг друга терпеть не можем, живя в плохом соседстве, но иногда приветствуем друг друга на лестничной клетке?

– С моей точки зрения, справедливый мир – не тот, в котором начальнику штаба армии говорят: не могли бы вы убить еще несколько террористов, чтобы в тюрьме было больше места? И не тот, в котором ультраортодоксов, уклоняющихся от призыва, везут в наручниках в тюрьму Абу-Кабир.

– Я хочу жить в мире, в котором я работаю рядом с харедим, он проклинает меня в лицо и говорит: это из-за тебя меня оштрафовали за то, что я отказался от призыва. И мы начинаем спорить, а потом каждый из нас уходит своей дорогой.

Внезапный стук в дверь

Как и все, Керет видит антиизраильские демонстрации в студенческих городках за рубежом, но его это не настораживает. Точнее, он говорит, что начал беспокоиться гораздо раньше: «Раньше я мог прийти на какое-нибудь мероприятие, скажем, на чтения в Италии, увидеть в первом ряду четырех человек в куфиях и понять, что один из них может плюнуть в меня. Но сегодня вы не знаете, кто может в вас плюнуть. Дело кончится тем, что люди будут плевать в тебя только потому, что ты сделал прививку».

В последние годы Керет летал за границу в среднем примерно раз в месяц на литературные мероприятия. Но с начала войны он предпочитает оставаться в Израиле, избегая бурного приема, с плакатами, обвиняющими его в соучастии в военных преступлениях.

В то же время, его не «отменили».  Колонки, которые он написал за последние несколько месяцев, опубликованы в самых известных газетах мира, включая Libération, Le Monde, The Guardian, El País и Corriere Della Sera. Кроме того, он продолжает получать запросы от иностранных журналистов с просьбой об интервью.

– В первые две недели войны я дал около 20 интервью, – рассказывает он. – Дошло до того, что я лежу в постели в 7 утра и слышу стук в дверь. Я просыпаюсь, подхожу к двери и вижу съемочную группу. Они говорят мне: «Мы с польского телевидения». И тут я вспомнил, извинился и сел за стол. Они прицепили  ко мне микрофон, и репортер сказал: «Может, это и не мое дело, но зрителям будет трудно сосредоточиться на том, что вы говорите, потому что они все время будут смотреть на вашу пижаму».

Не все встречи с иностранными СМИ бывают приятными: «Иногда журналисты агрессивно нападают на меня, говоря, что Израиль переборщил с реакцией на 7 октября и создает фейковые новости. Один интервьюер даже сказал: «Я знаю, что [боевики ХАМАСа]  никого не обезглавливали». Я ответил: «Дайте мне секунду, я пришлю вам видео». Я никогда не смотрел ни одного такого видео, потому что и так знаю, что произошло. Но мой телефон разрывается от присылаемых роликов».

– Журналисты спрашивают меня о сожженных людях или об обезглавливании, и я отправляю видео, но говорю: «Я его не смотрел и не рекомендую вам его смотреть». Разве недостаточно, что они убили 1300 человек в своих домах, включая младенцев и стариков? Несколько дней назад я сказал Шире, что мой телефон похож на гроб. У меня есть фотографии моего сына и кролика – и еще 30 видеороликов, которые я отправляю людям, утверждающим, что 7 октября ничего не произошло.

– Было ли отменено какое-нибудь ваше запланированное мероприятие за границей?

– Я должен был провести мероприятие с известным зарубежным автором, который мне очень нравится, и он попросил меня отменить его. Это человек, которого я хорошо знаю и с которым я дружу. Я почувствовал, что он столкнулся с настоящей проблемой и сказал ему: «Посмотри, в какой исторический период мы живем: два человека с разными идентичностями, в сущности, хорошие люди, не могут сидеть на одной сцене и соглашаться или спорить. Как будто возможность сидеть и обсуждать что-то стала неприличной».

– С другой стороны,  один исландский писатель, которого я знал, позвонил и задал мне несколько вопросов. Я сказал ему: «Вы якобы задаете вопросы о том, как у меня дела, а на самом деле хотите, чтобы я с вами согласился, чтобы вы могли сказать: «Я прав, и мои друзья в Израиле тоже со мной согласны». У меня нет на это сил. Так что берите Бьорк, садитесь на плот и плывите отсюда как можно дальше. Хотите, чтобы я подтвердил, что вы гуманный человек, а также прокричал «от реки до моря»? Ищите кого-нибудь другого».

– Но и в этом случае я не чувствовал, что сталкиваюсь с антисемитизмом. Вообще, я стараюсь, чтобы события в моей жизни не подпадали под бинарные категории «антисемит» или «сторонник Израиля».

Пятилапый кот и все о любви

Керет живет с Широй, их сыном Львом, которого скоро призовут в армию, и кроликом Ханзо в элитном районе на старом севере Тель-Авива.

Все, кто знает Этгара Керета, отмечают, как быстро он сходится с людьми. Объяснение той легкости, с которой он заводит друзей, той очаровательной сказочной пыли, которую он рассыпает вокруг себя, очевидно, кроется в его детстве. Этгар Керет в детстве получал много любви.

– Психологи выписали бы моим родителям ордер с запретом на приближение ко мне, если бы знали, как сильно они меня любили, – подтверждает он. (Его отец, Эфраим, умер 12 лет назад, мать, Орна, — пять лет назад.) – Мама как-то сказала: «Этгар, однажды ты встретишь человека, который скажет тебе, что ты не такой умный и особенный, как ты думаешь. Но дело в том, что ты именно такой умный и особенный, а этот человек говорит подобные вещи только из зависти».

– Именно благодаря тому, что ей пришлось пережить, мама умела донести до меня мысль о том, что мир будет пытаться растоптать тебя, поэтому самое главное – прислушиваться к себе.

– Вам это помогло?

– Когда я заканчивал начальную школу, нам давали тесты, чтобы решить, в какую среднюю школу мы должны пойти. Тебе показывают всевозможные рисунки и спрашивают, что не так. Например, там был пятилапый кот, пьющий молоко. У меня не было проблем ни с пятью ногами, ни с другими аномальными деталями. Поэтому я написал, что все рисунки в порядке, кроме одного, где были изображены отец и его сын со скрипкой. Я написал, что неправильно, что он не смотрит на своего мальчика, пока тот играет. Я получил самую низкую оценку в классе.

– Мою маму пригласили на встречу с психологом, которая предложила отдать меня в профессиональную школу, где готовят техников для обслуживания холодильников в супермаркетах. Мама спросила меня: «Ты хочешь стать техником в супермаркете?» Я ответил: «Нет, я хочу изучать математику».

– Но психолог была непреклонна: «Это метод тестирования, разработанный лучшими психологами мира, и этот метод говорит, что ваш сын не может изучать математику».

– Тогда моя мама посмотрела ей в глаза и сказала: «Если это метод, который определил, что ты можешь быть психологом, то он не для нас». И добавила: «Если ты встанешь на моем пути, я тебя уничтожу».

Хотя Этгар и его старшие брат и сестра, Нимрод и Дана, росли в счастливом доме, полностью скрыть последствия травмы Холокоста было невозможно.

– Когда я был в детском саду, я увидел, что мамы других детей ласкают их не так, как ласкала меня моя. Моя мама гладила меня тыльной стороной ладони, а другие мамы использовали внутреннюю. Когда я спросил ее, почему, она ответила, что в ее детстве было много людей, которые ловили маленьких девочек и делали с ними плохие вещи. Чтобы защитить себя, она прикрепила жевательную резинку к внутренней стороне ладони и вставила в резинку половинку лезвия. А тыльной стороной ладони она ласкала тех, кого любила.

– Мой отец пережил Холокост вместе с родителями в яме под землей, после того как убили его сестру. Когда я спросил его в детстве, как ему удалось пережить 600 дней, не сойдя с ума, он ответил: «У меня была хитрость. Я придумал для себя мир, немного похожий на тот, в котором я жил, где нацисты преследовали евреев – но каждый раз, когда они их ловили, давали им сладости».

– Я спросил: «В чем смысл? Вы прячетесь в яме, где даже встать не можете, и повсюду нацисты, так к чему вся эта чепуха?»

– И что он ответил?

– Он сказал, что, когда вы находитесь в очень тесном физическом пространстве, ваш первый импульс – расширить его. А когда у вас работает воображение, ваш мир становится больше, даже если физические размеры не меняются.

– И это то, что происходит с вами?

– Я создаю впечатление «суперчеловека»: появляюсь на публике, преподаю в университете, даю интервью СМИ. Но в жизни я ложусь спать в 10:30, и больше всего мне нравится лежать на ковре в гостиной, когда кролик забирается на меня сверху.

– Я не суперфункционален в этом мире. Иногда возникает ощущение, что мир затапливает тебя, давит, сжимает в черную дыру, и твоя способность рассказывать о нем — это единственное, что тебя защищает. Если бы я был успешен в этой штуке под названием «жизнь», я бы не писал. Когда жизнь — это то, что ты не совсем понимаешь, писательство — это та стабильная вещь, на которую можно опереться. Я всегда чувствовал, что писательство для меня — это способ выжить, и я до сих пор так считаю.

Ронен Таль, «ХаАрец», Н.Б. ∇