Главный » История » «Я помню, как стреляли – и люди падали»

«Я помню, как стреляли – и люди падали»

«Самым страшным для меня было сидеть в убежище. Там было очень тесно и нельзя было издать ни  звука», – вспоминает Фрума Кучинскене дни, проведенные ею в каунасском гетто. Ей было восемь лет, когда она попала туда вместе со всей семьей. Ей было десять, когда она его покинула.

Перед Второй мировой войной из 150-титысячного населения Каунаса евреи составляли около 30 тысяч. Выжили немногие. Только несколько сотен успели в первые дни войны попасть на поезда, идущие на восток — в Россию. 8 августа 1941 г. оккупационные власти создали гетто в районе Вильямполе (Слободка), которое в 1943 г. превратилось в концлагерь. А девятый форт Ковенской крепости, ранее служивший советской тюрьмой, стал местом казни, где нацисты расстреляли более 50 тысяч человек. Около 300 детей удалось спасти, вывезя их из каунаского гетто в мешках из-под картофеля. Из всей семьи выжила только Фрума.

2020-й год парламент Литвы объявил годом Виленского Гаона, еврейского мыслителя XVIII века, и истории литовских евреев. В связи с этим организуется много выставок, концертов и международных научных конференций (в том числе «Учение и интеллектуальная жизнь литовских евреев с XVIII по XX век»), а по ТВ и радио пройдут передачи, посвященные истории литовских евреев. Банк Литвы выпустит новую коллекционную монету достоинством 10 евро в ознаменование 300-летия со дня рождения Виленского Гаона, а почта — новую марку с его портретом. Заодно отметят 120 лет со дня рождения японского консула в Ковно Тиунэ Сугихара, который помог более чем 6000 польских и литовских евреев, бежавших от преследования нацистов, покинуть страну, выдавая им транзитные японские визы.

На фоне этих официальных мероприятий мы предлагаем один фрагмент той мозаики, что называется «История евреев Литвы». Фрагмент, запечатленный в памяти восьмилетней девочки — о жизни и о людях, наполнивших ту жизнь. Из-за одних она оказалась в каунасском гетто, другие помогли ей выжить.

«Большая акция»

«У отца было семь братьев и сестер, у мамы — один брат. Помню веселые праздники Песах и Хануку, когда все мои красивые двоюродные тети, братья и сестры надевали праздничные наряды, — рассказывает Фрума Кучинскене в беседе с «Деталями». — Папины брат и сестра уже в 1935 году основали в Израиле, в Рамат ха-Шофет, первый кибуц выходцев из Литвы. Наверное, мой отец тоже собирался перевезти туда семью, но в 1940 году я была слабым ребенком, все время болела, а потом пришла советская власть, и об этих планах пришлось забыть.

Но я помню, как был определен срок — с 15 июля по 15 августа, когда все еврейские жители Каунаса должны были переселиться в гетто. Для него был выбран район Вильямполе, довольно убогий, но там и раньше жило немало евреев-ремесленников. Указания давало Временное правительство Литвы (созданное оккупационными властями нацистской Германии – прим. «Детали»): евреям нельзя ходить по тротуару; они должны нашить [на одежду желтые] звезды; обязаны перебраться в гетто. Но еще до этого были страшные погромы в Каунасе, да и в самом Вильямполе.

Мы пытались бежать на Восток с отступающей Красной армией, но не смогли – помню, как папа сказал: «Впереди уже немцы», и нам пришлось возвращаться обратно. Но вернуться в наш дом мы боялись, потому что моего отца многие знали, он был главным инженером крупной чулочной фабрики. И по возвращении люди с белыми повязками – литовцы – арестовали моего отца и брата, а нас отпустили: я очень светленькая на лицо, к тому же хорошо говорила и по-литовски, и по-немецки, и по-русски. Это меня спасло – я не выглядела еврейкой, а мама в первые месяцы до переезда в гетто не нашивала на мою одежду эти звезды. Потому что было запрещено ходить в магазин – а так я могла пойти за покупками.

Я видела, как стреляли в первые дни возле огородов у реки Нерис — это была наша крайняя улица, а дальше проволока. Со стороны моста стреляли, люди падали. Потом пошли все эти страшные акции. Был издан указ, будто нужны люди интеллигентных профессий для какой-то работы. Моего младшего брата и дядю отвезли в Форт и сразу застрелили.

В домике, где мы поселились, были только кровати, потому что людей ютилось много. А потом была «Большая акция». Накануне вечером вышел указ — 28 октября 1941 года всем собраться в 6 часов утра. Представитель немецкого правительства приехал в 9 утра и лично, указывая пальцем, весь день до вечера сортировал людей: одних налево, других направо. Во время той «Большой акции» убили моих дедушку и бабушку с папиной и маминой стороны. И когда мы вернулись в домик, там уже не было так тесно. Но в гетто был траур, потому что каждый дом потерял кого-то… В начале войны в гетто было больше 30 тысяч человек. До «Большой акции» дожили 27 тысяч, а после нее осталось 17 тысяч.

После «Большой акции» мой отец выкопал то, что мы называли «малиной» — подземный тайник. Под кроватями, на которых спали родители, был лаз, по которому мы спускались в «малину». Прятались, сидели беззвучно — я все еще помню эти шаги наверху, когда идут и ищут, где евреи… А соседи должны были закрыть дыру и задвинуть кровати, без их помощи мы бы не справились. Мы зависели от этих соседей.

Вначале в гетто учились, но в 1942 году школу и синагогу закрыли. Раввин занимался с нами тайно, мы пробирались к нему небольшой группой, когда темнело. Мама научила меня вязать перчатки, этим я занимала себя. Если мой отец или брат на работе получали похлебку из картофельной шалухи – а они были заняты на строительстве военного аэродрома, они не съедали ее, а приносили мне. Если удавалось выменять что-то из продуктов – тоже, благодаря им я не помню, что голодала.

Самодеятельные кружки тоже были подпольные. Но был оркестр Хофмеклеров. Немцы сперва днем убивали, а вечером приходили в гетто слушать оркестр. Дочь Хофмеклера была моей подругой. И в гетто мы играли в две игры, хотя они не были детскими. В одной из них мы, девочки, будто возвращаемся с работы, и тайно несем что-то съедобное — а два мальчика играют жескоких немцев у ворот. Такие игры были… Раввин научил нас алфавиту, я даже читала на иврите.

А поздней осенью 1943 года я как-то вечером услышала, как кто-то пришел к нам и спрашивает: тут ли живет Фрума? Я была в кровати и подумала, что пришли за перчатками – но тут родителей спросили, согласны ли они, если найдется такое место, спрятать меня в городе?

Фрума Кучинскене (слева, позднее) и ее родители (справа). Фотографии из личного архива

Я до сих пор думаю, что должны были пережить родители, отпуская своих детей в неизвестность! Не каждый на такое соглашался, потому что все держалось в тайне, и они не знали, куда уведут их детей. Но после «Большой акции» наша родственница Ривка пропала из гетто – и мы знали, что она где-то прячется. Она и стала одной из первых спасательниц.

Убийцы и спасители

Местные жители в первое время относились к евреям ужасно. Конечно, были и те, кто спасал – но другие громили, и были батальоны, которые прямо занимались убийствами. В Вильямполе насиловали женщин, были случаи, когда им отрезали груди, а одному раввину отрезали голову и выставили ее на витрину.

Из гетто меня вывел еврейский полицейский. Я их не боялась: в гетто они все-таки делали, что могли. В ноябре вечером бригады, возвращавшиеся с работы, проверяли у ворот. По обе стороны от ворот скопилось очень много людей, и когда они увидели, что полицейский ведет девочку, они нас просто стеной окружили. А он закричал: «К порядку! К порядку!» — и отпустил меня уже за воротами.

Тогда я в последний раз видела папу и брата. Нас ждали две местные русские женщины. Тогда в моде были большие светящиеся фосфорные брошки – я должна была подойти к женщине с такой брошкой и спросить, который час. Вне зависимости от времени она должна была ответить «три часа». Таков был пароль — меня готовили к тому, как я должна вести себя за проволокой.

Наташа, которая меня вела, проделала довольно длинный путь от ворот до «Зеленой горы», где пряталась моя тетя Ривка. И вот из этой темноты, из гнетущей обстановки гетто мы вдруг вышли в освещенный город, заполненный веселыми, улыбающимися людьми. Я испугалась с непривычки после двух с половиной лет в гетто. Потом меня повели в домик, к другой русской женщине, смотрю — у входа стоит Ривка. Только тут я расплакалась.

Через три дня пришла женщина, говорящая по-немецки. Я хотела быстро спрятаться, но это была Хелена Хольцман, якобы моя приемная мать. Она с мужем-евреем уехала из Германии в Литву в 1920-х годах. Мне и еще двум девочкам предложили выбрать литовское имя. Я выбрала имя Дануте. Я провела несколько месяцев в семье женщины, которую звали Гретта, за это время к ним пришло много других детей и взрослых.

Фрума Кучинскене. Фотография из личного архива

Но однажды нас подняли ночью — стало опасно оставаться – и перевели к другой женщине, супруге довольно известного актера, Ольге Кузьминой-Даугуветене... Когда на какое-то время меня поместили в детский дом, там никто не знал, что я — не литовка. А когда тайно жила у кого-то, – у одних в подвале, у других на чердаке – они знали. Это время было для меня очень тяжелым… Оттуда меня снова должны были забрать, и я опять оказалась у литовки, от которой сама ушла, потому что падали бомбы и я испугалась – но попала к другой.

А когда мы с Ривкой прятались в лесу, получилось так, что в местечке Кулаутуве, в 20 км за Каунасом, на одной стороне была уже советская армия, а на нашей — еще немецкая. Мы попали под огонь, когда шли в лес. Спали в имении на больших буханках хлеба. Вдруг просыпаемся, и нам говорят – уже нечего бояться! Русские тут! Знаете, какая это была радость? Мы пошли к главной дороге с медом, с молоком, к солдатам — они даже испугались. Первый, его звали Алеша, так испугался, когда мы бросились его обнимать!

Моя двоюродная сестра Стася вышла из гетто после меня, она на 6 лет меня старше. Мы год жили вместе в маленькой комнате с одной узкой кроватью. Она меня отвела в школу, и все три учительницы начальных классов опекали меня — а у меня были вши, и мне нечего было надеть. Одна учительница заботилась, чтобы мне было, что читать, приносила мне классическую литературу. У другой была большая семья, и они меня подкармливали. Это тоже были литовцы. А мы все еще надеялись, что наши родители живы…»

Анна Русинова, «Детали». На фото: арест евреев литовскими националистами.
Фото: Bundesarchiv, Bild 183-B12290 Wikimedia commons 
/ CC-BY-SA 3.0, CC BY-SA 3.0 de˜

 

 

Реклама

Анонс

Реклама

Партнёры

Загрузка…

Реклама

партнеры

Send this to a friend