Sunday 17.10.2021|

    Партнёры

    Партнёры

    Партнёры

    Загрузка...

    Что толкает солдат ЦАХАЛа на самоубийство

    Обычная причина самоубийств солдат — эмоциональные проблемы, которые остались незамеченными. Это объяснение дорого стоит.


    Самоубийство в армии — это военная смерть, у которой нет ни оправдания, ни славы. Кажется, что солдат, убивший себя, не справился с миссией. Он покидает семью и друзей как раз тогда, когда должен выполнять свой национальный долг. Его смерть вызовет шок однополчан, дискомфорт армии и беспокойство общественности.

    В 2014-2016 годах в ЦАХАЛе было по 15 самоубийств военнослужащих. В 2017 году это число выросло до 16, в 2018-м уменьшилось до 9, и в 2019-м увеличилось до 12-и.

    Как израильская общественность может преодолеть эту напряженность — между принадлежностью и солидарностью, идеалом ЦАХАЛа, и огромным отчуждением, выраженным самоубийством? Как объяснить себе, что у нас есть солдаты, которые вместо того, чтобы защищать нас, убивают себя?


    В израильском обществе предпринимались попытки дать объяснения самоубийствам в армии, исходя из того, что солдаты преданы обществу, а общество защищает солдат. Понятие «самоубийство» допускает такое объяснение. Впервые появившись в иврите два десятилетия назад, термин «увданут» («суицид») обозначает следствие психического заболевания, а не преднамеренного, контролируемого действия, предпринимаемого в ответ на травмирующий опыт.

    Определение самоубийства — как в военном, так и в гражданском контексте — неуловимо. Оно предполагает психическое расстройство — то ли врожденное, то ли нет, возможно, излечимое, возможно, нет. В понятии самоубийства много «возможного».

    Что делает солдата самоубийцей? Достаточно ли того, что он размышляет о самоубийстве? И когда мысли о смерти пересекают черту? Как насчет прощальных писем друзьям и членам семьи, прежде чем отправиться на задание на вражеской территории? Это совсем другая история?

    Мы привыкли использовать термин «самоубийство», хотя специалисты не согласны с тем, что такая болезнь существует. В бюллетене американской психиатрической ассоциации от 2013 года суицид не классифицируется, как синдром или расстройство, а только как возможный симптом других психических расстройств, таких как депрессия. Это предполагаемое расстройство ограничивается попытками самоубийства; то есть разделяются опасное для жизни поведение и «суицидальные» мысли.

    Присутствие этой темы в публичных выступлениях в Израиле напоминает, что тема самоубийств среди солдат не является запретной. На самом деле, частое утверждение, что СМИ избегают освещения этой темы, вводит в заблуждение: допустимо обсуждать это явление, если речь идет о самоубийстве в результате личной проблемы; менее приемлемыми являются интерпретации, которые связывают самоубийство с героизмом, независимостью или свободным выбором.

    Суды в Израиле спорят о самоубийствах в армии. В самом ли деле солдат наложил на себя руки, или это был несчастный случай с оружием? Несет ли командир ответственность за самоубийство солдата? Заслуживают ли государственной компенсации семьи солдат, покончивших жизнь самоубийством, или нет? Такая компенсация будет служить признаком их формального, но символического включения в израильскую «семью погибших солдат». Концепция самоубийства позволяет судьям обсуждать эти вопросы, не затрагивая широкий контекст военной службы.


    Только любовь?

    Это ясно видно из постановления, вынесенного по делу молодого офицера, проходившего сверхсрочную службу, который покончил с собой на базе в июне 2000 года. Илай (вымышленное имя), которому на момент смерти было двадцать пять лет, изучал физику и стал видным офицером в ВВС. Хотя он был лейтенантом, его назначили на должность майора. Министерство обороны не одобрило выплату компенсации матери покойного, и она обжаловала это решение в гражданском мировом суде.

    Иск был отклонен. В постановлении говорилось, что «по словам адвоката матери […], покойный получил новую должность, которая включала серьезную ответственность и тяжелую нагрузку, соответствующую ее уровню […] Эти условия были источником давления, которое, вероятно, привело к самоубийству». Таким образом, мать погибшего и ее адвокат представляли самоубийство, как следствие ошибки, связанной с его назначением, организационного провала ЦАХАЛ.


    Министерство обороны утверждало, что «условия службы покойного не были сложны и никоим образом не способствовали самоубийству. Самоубийство произошло на фоне депрессии из-за его расставания с девушкой».

    Это объяснение было подкреплено «стихами о смерти и неразделенной любви, которые нашли у покойного», а также мнением психиатра. Психиатр говорил о «личности покойного, который был очень ответственным, ориентированным на достижения перфекционистом».

    Наряду с перфекционизмом, описание связывало другие личные черты Илая с идеей самоубийства: «Он был одержим ненасилием. Он отказался от летных курсов, когда пришел к выводу, что в этом качестве он будет убивать людей». Как бы непреднамеренно, моральный принцип противодействия насилию вплетался в самоубийство.

    Мировой суд отклонил требования матери, отдав предпочтение психологическому объяснению и отметив, что офицер был «очень образованным, совершенным во всех отношениях, очень умным, необычным и очень замкнутым».

    О чем говорит такая записка 

    Общий психологический образ самоубийцы изображает солдата, который с трудом заводит друзей, недостаточно зрел, недоволен собой и не проявляет патриотизма. Эти недостатки  вызывают в воображении нормативного солдата, который легко заводит друзей, уверен в себе и имеет сильное чувство коллективизма.

    Семья солдата, который покончил с собой, часто указывает причиной фактор риска. Но для армии она становится удобным подозреваемым, потому что неясно, каков желательный психологический баланс между вовлеченностью родителей в жизнь ребенка и недостаточным интересом к нему. Неуловимость ответа делает каждую семью потенциально виновной.

    Концепция самоубийства изображает солдата жертвой его собственной психики, его трудной личности. В этом объяснении бедственное положение солдата не связано с его военной службой, и его смерть не является результатом взвешенного решения.

    В другом случае суд обнаружил, что не было никакой связи между самоубийством солдата-резервиста и его военной службой, основывая свое заключение на прощальной записке, которую он оставил.

    «В кармане брюк была обнаружена заметка суицидального  содержания, написанная почерком умершего»: «Я думаю, все окончательно созрело, как только я вышел на центральной автобусной станции в Хадере. Таксист говорил со своим другом о нас, о резервистах, и друг ответил: лучше, чтобы они это делали, а не я. Я хотел написать больше, но... я просто устал. Надоело верить, что все будет хорошо, надоело улыбаться.… Надоело лицемерие, коррупция… Я просто хочу отдохнуть».

    Определение записки, как «несущей суицидальное содержание», сводит ее сообщение к свидетельству психического расстройства и, таким образом, игнорирует критику, высказанную солдатом. «Это все дерьмо», — написал он в другой записке, процитированной в суде. «Дерьмовые [политические] партии, дерьмовое правительство, дерьмовый футбол, все дерьмо». Солдат раскритиковал правительство, партии и спорт, но его слова были истолкованы не как проявление негодования, а как признак эмоциональной нестабильности.

    Решения судов по делам о компенсации также отвергают наиболее очевидный контекст: наличие оружия, как ускорителя смерти на военной службе. В случае другого солдата, который покончил с собой, врач, который дал показания от имени министра обороны, утверждал, что «оружие ЦАХАЛа не предназначено для самоубийства, так же как море не предназначено для того чтобы в нем утопиться, или окна — чтобы из них выпрыгивать».

    Однако в одном случае суд принял психиатрическое заключение от имени  семьи солдата, согласно которому: «Если бы у солдата не было оружия, почти наверняка он даже не подумал бы положить конец своей жизни».

    Но окружной суд отменил это решение, которое возлагало ответственность на армию и государство за все случаи самоубийства в ЦАХАЛ. Судьи установили, что «оружие является не причиной самоубийства, а средством… так же, как солдат, который прыгает с военного корабля в открытом море с намерением совершить самоубийство, не лишает себя жизни из-за корабля».

    Когда израильская судебная система принимает формулировки психиатров, особенно в контексте поддержания образа «народной армии», это подтверждает как с экономической, так и с этической точки зрения, слабую приверженность общества солдатам.

    Решения судей основаны на выборе единственного объяснения самоубийства. Им представляются две возможности: связана ли военная служба и, в частности, наличие оружия с самоубийством? Или солдат был психически нездоров, но все же сумел скрыть свои проблемы от армейской психиатрической системы? Семьи, которые не получают компенсацию в случаях самоубийства и которым при обжаловании решения удается его отменить, делают это только в том случае, если могут убедить суд, что в процедурах проверок ЦАХАЛа произошла ошибка.

    Еще десять лет назад статьи в СМИ описывали самоубийства из-за трудностей, связанных с военной службой, таких как неуставные отношения, унизительные увольнения с престижных должностей в армии и моральные трудности, связанные с военными операциями. В 1990-х годах также проводились исследования самоубийств среди солдат-новых репатриантов.

    Другой темой, обсуждавшейся в то время, была разница между свободой подросткового возраста и жизнью в армии, требующей послушания и дисциплины, основанной на монотонной рутине. Однако за последнее десятилетие эта трактовка почти полностью исчезла из публичных обсуждений.

    Придерживаться существующего объяснения суицида удобно как для армии, так и для общественности, даже если цена заключается в увеличении вины, приписываемой конкретным лицам. Суицид позволяет найти виновных: офицер, который довел солдата до края, армейский психиатр, который не выявил проблему, невнимательный партнер, и, наконец, неблагополучная семья. Самоубийство также становится вопросом личной ответственности, а не моральным вызовом обществу, которое обязывает граждан вступать в бой, использовать оружие, доказывать храбрость, вносить национальный вклад и, прежде всего, соглашаться убивать и быть убитым.

    Для общества важно задуматься над тем, является ли самоубийство актом, который ставит под сомнение природу жизни и рамки совместного существования. Такие вопросы заставляют нас противостоять фундаментальным социальным предположениям: возможность свободного выбора, ожидание того, что солдаты готовы пожертвовать собой, различие между другом и врагом, и необходимость жить войной.

    Ницан Ротем, «ХаАрец», Л.К.

    Фото: Эмиль Сальман˜

    ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
    ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
    МНЕНИЯ
    ПОПУЛЯРНОЕ
    Размер шрифта
    Send this to a friend