«В какой-то момент я решилась включить музыку в машине — и начала кричать слова песни»

7 октября Валерия Дворкин провела одна в своем доме в кибуце Нир Ам, близ Газы. Понадобилось более четырех месяцев после пережитого ею ужаса того дня, чтобы она, израильская солистка в стиле рокабилли, смогла вновь подняться на сцену.

«Музыка у меня в крови. Мне было 8 месяцев, когда отец, тоже музыкант, начал играть и петь для меня. И, едва научившись говорить, я стала ему подпевать, — рассказывает она «Деталям». — Я пою всю свою жизнь, сцена привычна мне с шестилетнего возраста».

Рокабилли, стиль из 1950-х, она называет «музыкой жизни». 7 октября, когда в Нир Ам пришла смерть, Валерия была дома одна.

— Все последние годы ты жила в Нир Аме. До 7 октября не было страшно?

— Я родилась и выросла на юге, от моего дома до границы с Газой — примерно километр. Люди, которые здесь не живут, часто удивляются: «Как вы можете там жить?»  Но все просто: это место («пояс Газы») – самое красивое в Израиле. Многие жители центра и севера переехали к нам незадолго до трагедии, в том числе студенты. Все они признаются сегодня, что живут с ощущением, будто бы их дом разрушили – хотя прожили здесь совсем немного времени. Край пасторальный, спокойный, с бескрайними волшебными видами – такого больше нет нигде.

— Как ты пережила Черную субботу?

— Сперва все было, как обычно: начались сирены и звонки от родителей, я спокойно собрала вещи, чтобы уехать к ним. Потом начались предупреждения: ракетная угроза в Ашкелоне, Ашдоде, Ришоне, Тель-Авиве…

Меня это удивило – обстрел Тель-Авива в 6 утра? Что-то тут было не так… И тут началась стрельба. Но даже в этот момент я не поняла, насколько ситуация опасна. Я живу возле забора, там время от времени слышны звуки выстрелов. Потом по «вотсаппу» предупредили: есть подозрение, что к нам проникли террористы из Газы. Но я все еще не верила. Поверила только через час, когда мне прислали ролик с тендером террористов, пытавшихся прорваться к нам. Когда они не смогли, то повернули на Сдерот. Бои шли в 50 метрах от моего дома, нашей теробороне («китат коненут») удалось их отогнать от забора кибуца.

Потом стала пропадать связь. Впрочем, я боялась говорить с родителями по телефону, боялась, что меня услышат. Боялась, что моя собака начнет лаять… Вышла я из дома только в 4 утра, пропустив эвакуационный автобус.

Когда я вышла за ворота кибуца, то будто попала в игру GTA: все было сожжено. Стояли побитые и сожженные машины, в которых лежали погибшие — их еще не успели убрать, армия пока была занята поиском и ликвидацией террористов… Я села в машину и ехала к родителям почти час вместо обычных 20 минут: все дороги были забиты уезжающими из кибуцев людьми.

И вот я сижу у них в 6 утра и меня накрывает злость. Злость на страну. Злость на армию. Злость на правительство. Никто ничего не знал? Неправда. Просто думали, что проникнет лишь пара террористов, и мы справимся. А вошла не пара — вошла орда, которая убила нас, надругалась, насмеялась и унизила. Она также стерла огромный кусок нашей жизни.

• Читайте также:
• «Нас было 12 против десятков террористов. Мы сражались за свой дом»
• «Они стреляют по мне», — сказал мой сын. И я начал пытаться спасти его…
• «Не хочу прятаться за спинами детей». История Марка, многодетного отца, погибшего в Хан-Юнисе

Многие мои друзья были убиты в тот день. Трое моих школьных друзей погибло, трое — похищены (близнецы Гали и Зив Берман, и Эмили Дамари). Многие друзья из паба, в котором я работаю менеджером, тоже погибли.

«Это все началось не 7 октября, — присоединяется к разговору 18-летний Нив Дворкин, саксофонист их группы Valéry and the Whynotes? и брат Валерии. — Еще ребенком, проезжая в школьном автобусе мимо сожженных полей, я удивлялся: почему с этим никто ничего не делает? Ракеты, обстрелы, воздушные змеи и шары с зажигательными зарядами, которые постоянно запускались из Газы… никто никогда не относился к этому всерьез. Это считалось нормой жизни. В какой-то момент жители юга осознали окончательно, что о них никто не позаботится, если они не позаботятся о себе сами. Сегодня мы — единое целое, такого чувства общности и братства, как у южан, я не видел больше нигде».

Сегодня Валерия старается делать все возможное, чтобы общество не забывало о похищенных: участвует в демонстрациях, раздает аксессуары с изображением заложников. «Это долг каждого из нас – не забывать о них, пока мы их не вытащим. Каждый из нас должен быть уверен, что, если лет через 10 кошмар повторится с ним самим, будет сделано все, чтобы вытащить его оттуда. Проблема в том, что такой уверенности сейчас ни у кого нет», — говорит она.

— Как ты вернулась к музыке?

— Я не хотела слушать музыку после того, что произошло. И тем более не хотела петь. Это был нескончаемый период траура — когда каждый день находили и опознавали тела моих пропавших без вести друзей. У меня после 7 октября возникло много экзистенциальных вопросов: а действительно ли я хочу быть певицей, или моя цель в жизни — восстанавливать кибуцы юга и заниматься сельским хозяйством?

Но у музыки есть интересное свойство: она делает «рестарт», дает новую жизнь, новое начало. В какой-то момент я решилась включить музыку в машине — и начала кричать слова песни. Это был признак, что я понемногу возвращаюсь к себе.

Татьяна Воловельская, «Детали». Фотографии предоставлены группой Valery and the Whynotes ∇