Saturday 28.05.2022|

    Партнёры

    Партнёры

    Партнёры

    Фото: Ихуд ха-ацала
    Фото: Ихуд ха-ацала

    Террор не положит конец оккупации

    Проявление понимания по отношению к акту террора против мирного населения, а тем более оправдание такого акта, – одни из самых опасных действий интеллектуалов, ученых, писателей или журналистов.


    Восхищение Гидеона Леви («ХаАрец», 10 апреля) «решительным» террористом и его предшественниками, «воинами с решимостью и отвагой» из Дженина, – это выражение романтизации насилия, а также то, что историк Фриц Штерн назвал «политикой культурного отчаяния».

    Неизбирательное насилие в отношении безоружных граждан указывает на отсутствие рационального анализа или долгосрочного мышления. Насилие в отношении гражданского населения, неизбирательный террор не только не способствуют политическому решению, но и ужесточают позиции противника.

    И не менее важно по отношению ко всем ястребам со всех сторон: причинение вреда невиновному есть гнусный аморальный поступок, и никакие доводы не могут его оправдать.


    Такие интеллектуалы, как Леви, дошедшие до высокой степени отчуждения от своего государства, которое кажется им нечестивым в своих действиях по отношению к палестинцам, развивают к нему непримиримую враждебность и мечтают демонтировать и построить на его месте другое политическое образование («государство всех его граждан»).

    Отчужденный интеллектуал считает, что разрушение существующего порядка принесет с собой золотой век, в котором будут разрешены все противоречия и напряжения конфликта.

    Идеал абсолютной свободы или абсолютной справедливости, реализуемый через разрушение, террор и насилие, привлекал многих интеллектуалов, начиная от якобинской традиции Французской революции до радикализма русского социализма. Путь от радикального стремления к свободе до проповеди насилия был недолгим.

    Для Михаила Бакунина, например, насилие было очистительной силой: «Нет революции без актов разрушения, которые берут свое начало в страстях: это искупительное и плодотворное разрушение». Его молодой соратник Сергей Нечаев считал, что «всякое дело, содействующее победе революции, нравственно, а всякое дело, мешающее революции, есть преступление и аморально».


    Возник новый тип революционеров, призывавших рассматривать революцию (а в других случаях национальную независимость или социальную справедливость) как высшую ценность, для достижения которой хороши любые средства. Радикализация в данном случае, как и в других, привела к противоположным результатам.

    Для радикальных революционеров чем дальше идеал от реальности, тем больше настоящий момент нуждается в насилии, которое, как они верят, способствует социальной справедливости или национальной свободе. Моральная относительность дает оправдание всякой несправедливости, всякому насилию.

    Подобное преступной оккупации Израилем территорий, которая включала в себя систематическое попрание тел и душ палестинцев, подавление их основных прав и превращение их в рабов, было и с европейцами-колонизаторами в Азии и Африке.


    Неудивительно, что западные интеллектуалы, такие как Жан-Поль Сартр, боролись с колониализмом. Сартр, однако, зашел дальше: он счел насилие повстанцев против колониализма выражением мужества, смелости и подлинности, качеств, которыми, по его мнению, отличается бунтарь. Но одно дело убить тирана, чтобы предотвратить массовые страдания и открыть путь достоинства и свободы, и другое дело – верить, подобно Сартру, что насилие повстанцев позволяет «человеку воссоздать себя».

    Во введении к книге «Проклятые Земли» Франца Фанона, африканского врача и интеллектуала, проповедовавшего насилие против французских колонизаторов, Сартр разработал свою философию насилия. Следует помнить, что молодежь 1960-х годов была поколением, выросшим в тени атомной бомбы, геноцида и Второй мировой войны. Первой реакцией было отвращение ко всем формам насилия и поддержка ненасильственной политики, такой как борьба за гражданские права в Соединенных Штатах и ​​противодействие войне во Вьетнаме. Но затем стали звучать голоса радикальных интеллектуалов, «новых левых».

    Фанон заявлял, что «только насилие окупается», что «применение насилия объединяет людей вообще, так как каждый индивидуум есть звено в большой цепи насилия».

    Ханна Арендт, назвавшая эти заявления «неразборчивыми», не считала, что все средства хороши. Она писала, что насильственные методы особенно разочаровывают из-за их способности причинить необратимый ущерб и из-за того, что они открывают порочный круг враждебности: насилие, месть и так далее. Неудивительно, что она встала на сторону философии бунта Альбера Камю, которую назвала «этикой границ», и отвергла философию «насилия повстанцев» школы Сартра.

    В интервью Der Spiegel в феврале 1973 года Сартр заявил: «Меня очень интересует группа Баадера – Майнхоф. Я считаю, что это настоящая революционная группа». Группа, называвшая себя Фракцией Красной армии (RAF), верила в разжигание социального антагонизма в немецком обществе потребления за счет использования неконтролируемого террора на городских улицах. Ульрика Майнхоф утверждала, что ее борьба за мир является моральным, а не политическим вопросом, добавляя: «Нужно бросить вызов скрытому фашизму в обществе, чтобы его увидели все».

    Гидеон Леви – это не Бакунин или Нечаев, не Сартр или Майнхоф. У него нет философии насилия и его намерения благородны в отношении разрешения конфликта и страданий палестинцев. Многим представителям израильских академических кругов, которые прячутся в башне из слоновой кости своих университетов, следовало бы поучиться у Леви гражданскому мужеству.

    Подобно Катону Старшему, он стремится каждую неделю разоблачать провал сионизма и искаженное лицо Государства Израиль, которое было вначале другим. Действительно, сионизм претерпел мутацию: всего 19 лет, между Войной за независимость и Шестидневной войной, мы не правили другими и нами не правили другие.

    Но продолжающееся с 1967 года положение Израиля на Западном берегу как колонизатора постепенно становится постоянной характеристикой страны. Так следует ли поэтому отчаиваться и требовать роспуска государства и установления двунационального политического образования по модели, которая потерпела неудачу везде, где это пробовали? Способствует ли каким-либо образом оправдание насилия продвижению решения?

    Насилие со стороны повстанцев из Дженина в самом сердце Тель-Авива только усилит отчаяние среди израильтян и ускорит принятие решения, которое Леви предлагает израильтянам, то есть единого государства между морем и Иорданом.

    Однако этот отказ от Декларации независимости, флага и гимна приведет не к равноправному гражданскому государству израильтян и палестинцев, а к государству апартеида, в котором небольшое еврейское большинство будет править большим мусульманским меньшинством.

    Камю различал «драму» и «трагедию». Драма – это конфликт, где есть хорошие и есть плохие, их легко различить. Ее контрольные примеры – это, например, война с нацизмом или борьба за республиканскую Испанию.

    Трагедия, по словам Гегеля, – это столкновение между двумя правдами, и ярким примером этого является израильско-палестинский конфликт. Поскольку правда в случае трагедии не в кармане ни одной из сторон, необходимо противостоять неизбирательному террору и насилию в отношении гражданских лиц. В трагедии больше, чем в драме, нужна «этика границ». Мы должны напомнить Леви и его друзьям то, что сказал Камю в 1958 году: «Жаль, что у нас нет нравственных людей, которые с меньшей радостью примут бедствия своей страны».

    Давид Охана, «ХаАрец», И.Н. На снимке: место теракта в Тель-Авиве. Фото: «Ихуд ха-ацала»
    Автор – историк, автор книги «Орден нигилистов» (Институт Бялика, 1993) √

    ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

    DW на русском: главные мировые новости

    "Заповедник": сатирическое шоу

    ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
    МНЕНИЯ
    ПОПУЛЯРНОЕ
    Размер шрифта
    Send this to a friend