«Мой дедушка-партизан был ярым сталинистом»

Представьте себе, что ваш дедушка был героем-партизаном, который спас тысячи евреев из гетто. А теперь представьте, что вы читаете «Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным» (2010) Тимоти Снайдера и узнаете, что тот же самый дедушка был ярым сталинистом, яростно осуждавшим «недостаточно коммунистических» евреев Польши.

Французский журналист Петр Смоляр в своей новой журналистско-мемуарной книге «Mauvais Juif» («Плохой еврей») описывает именно это. Он отправился на поиски деда Гирша Смоляра и странной логики еврейского сталинизма.

«[Гирш] Смоляр пообещал чистку от еврейских политических активистов, которые не смогли принять польский коммунизм, — цитирует Снайдера внук Петр Смоляр, — И если среди нас окажутся люди, жужжащие, как мухи, о каких-то более высоких и важных еврейских национальных целях,  мы вытравим этих людей из нашего общества точно так же, как бойцы гетто вытравили слабовольных трусов».

Вес еврейской истории тяжел для семьи Смоляр. Книга «Плохой еврей», опубликованная в прошлом месяце во Франции, ставит своей целью разгадать семейную тайну трех поколений, неуклонно увязывая ее с острыми современными вопросами. Место действия книги —  военный Минск, послевоенная Польша и современный Израиль. Попутно Петр Смоляр описывает свое двойственное отношение к тому, что значит быть евреем — особенно «плохим» — в современном мире.

Его дед Гирш Смоляр (1905-1993) был героем Минского гетто, руководил побегом из него десяти тысяч евреев. После войны он вернулся в Польшу, где остался верным членом компартии. Его репутация, как узнал Петр, безупречна и свята среди евреев, работающих над сохранением памяти партизан Второй мировой войны в современной Беларуси. Но история его партизанских подвигов неизбежно связана с борьбой на благо компартии, которая в послевоенный период требовала, чтобы еврейский героизм был сведен до минимума.

В конце 1960-х годов сын Гирша Алек (отец Петра) был заключен в тюрьму за студенческие демонстрации, которые считались враждебными коммунистической партии и государству. А сам Гирш уже находился под пристальным вниманием за проявление «недостаточного антисионизма» в своей журналистской работе. Как редактора идишской газеты «Народное время», его обвинили в том, что он молчал об «израильской агрессии» в июне 1967 года, хорошо зная, что партия терпима к антисемитизму. (Спустя десятилетия, будучи иностранным спецкором в Иерусалиме, Петр обвинил израильтян в том, что они недостаточно сионисты).

Гирш предложил свое собственное изгнание в Израиль в обмен на освобождение сына. Он уехал в Израиль в 1970 году. В следующем году Алек уехал во Францию, где родился Петр, но сохранил связи с польскими диссидентами.

Выросший во Франции Петр, будучи подростком, предложил своим родителям креститься. Эта религиозная фаза прошла так же быстро, как и началась, и он выработал в себе уважение к религиозным убеждениям. В некотором смысле его жизнь — это бунт против идеологических обязательств его отца и деда. Если идеология дает ответы, хорошая журналистика стремится к вопросам.

На вопрос, видел ли он какие-либо общие черты между своей журналистской работой и журналистской работой своего деда, Смоляр отвечает: «Я не хочу оглядываться назад с презрением к истории, потому что это были совсем другие времена. Но у нас нет ничего общего. Это не та же самая работа. Он был пропагандистом. Он работал для идеи, я работаю для газеты».

Одна треть книги отражает пятилетнюю работу Петра (2014-2019) в Иерусалиме в качестве спецкора французской  газеты «Ле Монд». Еврейская идентичность, которую он привез с собой в Израиль, там не прославляется. «Эта книга — признание, — говорит он. — Я — плохой еврей в том смысле, что я — невежественный еврей: в иудаизме, религии и культуре… Я даже не знал о еврейских праздниках до приезда в Израиль. Я также не знал о своей собственной семье». Смоляр давно намеревался узнать больше о Гирше, и его назначение в Израиль, наконец, положило начало его личному путешествию.

Хотя у большинства читателей нет такой же драматичной семейной истории, многие разделят двойственность Петра в его «Плохом еврее». Его жизнь была сформирована еврейской культурой и еврейской историей, но его собственный доступ к этой культуре и истории ограничен. Его настойчивое стремление к личной, не национальной идентичности ставит его за пределы нормативного еврейства в Израиле, и ему это вполне удобно.

«Мне не нужны оценки или дипломы, чтобы меня целовали в щеку и говорили, что я — великий еврей, — говорит он. — Это бессмысленная перспектива, и мне хорошо быть таким, какой я есть».

Его «промежуточное положение» является его профессиональным преимуществом, как журналиста. Смоляр знает, что его имя не выдает его еврейство. Он рассказывает, что власти ХАМАСа в секторе Газа ошибочно посчитали, что он — христианин. Он не протестует. Раскрытие его еврейства может повлиять или уменьшить нужный доступ.

Для его сестры Ани все иначе. Она совершила «польскую алию» и стала  ведущим театральным художником. Поскольку их отец хорошо известен в Польше, благодаря его политической деятельности и еврейству, у нее нет иного выбора, кроме как принять это.

Смоляр не видит необходимости выбирать сторону: «В книге сказано, что моя личность двойственна. Вы можете поддерживать существование израильского государства, но, тем не менее, отстраненно и критически относиться к тому, что там происходит. Нападки на демократические ценности и меньшинства противоречат тем ценностям, которые должен представлять иудаизм».

В книге Смоляр опубликовал свое интервью с израильским профессором философии и составителем этического кодекса ЦАХАЛа Асой Кашером, который входил в группу гражданских и военных экспертов, обсуждавших военные принципы во время второй интифады. Часть работы группы состояла в том, чтобы разработать принцип пропорциональности. Если палестинец убьет одного израильтянина, сколько палестинцев могут убить в ответ солдаты ЦАХАЛа? Троих? Четверых? Десятерых? Как сказал Кашер, «я отказался участвовать в этой аморальной дискуссии».

В беседе с Петром мы вернулись в послевоенную Польшу к ее уничтоженному еврейскому населению. В еще одной головокружительной смене позиций социалистическое правительство планировало организовать военную подготовку для польских евреев, которые хотят сражаться вместе с подпольной армией Хаганы в Эрец-Исраэль, и три тысячи евреев отправились к берегам исторической родины. Когда после мая 1948 года стало ясно, что Израиль не присоединится к советскому блоку, Польша начала поддерживать арабов.

Гирш был привержен культуре идиша и марксистской революции. Он остался в Польше, борясь за их синтез, даже когда это становилось все более и более несостоятельным.

В «Плохом еврее» Смоляр успешно поднимает актуальные вопросы, имеющие большое значение, но не может дать на них  удовлетворительный ответ.

Сегодня еврейская жизнь отмечена огромным разрывом между поколениями. Петр изо всех сил пытается понять общий вклад Гирша в политическую систему, основанную на бессмысленной идее польско-еврейского сталинизма.

Как он это делал? И почему? Это непростой, но важный вопрос. А Петр, который не читает на иврите или на идише, не может ответить на него. Без доступа к идишским сочинениям Гирша невозможно понять, что заставило его сделать свой выбор. Тогда как их чтение в первоисточнике дает некоторые ключи, которые ускользнули от внука.

Например, в одном из томов своих мемуаров на идише «Где вы, товарищ Сидоров?» Гирш начал с периода яростных боев между польской и Красной армиями, 1918-1919 года. Это было время страшных погромов со стороны польской армии, и брат Гирша Нусн (Натан) был пойман с другими еврейскими молодыми социалистами и расстрелян. Участие Гирша в местном рабочем совете стало ответом на преследования.

Еврейская революционная молодежь нередко испытывала чувство слабости или бессилия. Но Гирш достиг совершеннолетия в тот краткий момент, когда юношеский революционный пыл можно было выражать полностью на идише. Он даже учился в Коммунистическом университете народов Запада, где поступил на идишский факультет и писал для студенческой газеты «Запад». Зная об этом, упрямая приверженность Гирша мельчайшим парадоксам послевоенного идишского коммунизма уже меньше озадачивает.

В 1949 году легендарный афроамериканский певец Пол Робсон посетил место бывшего Варшавского гетто. Вполне вероятно, что он встретил Гирша во время этого визита. У них был общий близкий друг — идишский поэт Ицик Фефер. Робсон был в то время одним из самых знаменитых людей в мире. Но его отказ отречься от СССР и Сталина гарантировал, что он будет посмертно предан безвестности в Соединенных Штатах.

Робсон разделил эту судьбу с тысячами пылких еврейских коммунистов, которые считали его своим. Еврейские коммунисты подробно описаны в американской еврейской истории. В документальном фильме Лу Рида о его старшей кузине, «Красная Ширли», слово «коммунистка» не упоминается ни разу, несмотря на ее десятилетия политической деятельности и брак с Полом Новиком, редактором коммунистической идишской газеты «Morgen Frayhayt». Писатель Ирвинг Хоу посвятил целую главу идишской прессе в «Мире наших отцов» (1976), но просто исключил коммунистическую идишскую прессу из своей всеобъемлющей популярной истории иммигрантов из Восточной Европы и мира, который они построили в Нижнем Ист-Сайде.

В последние годы возник интерес молодого поколения американских евреев к этим еврейским коммунистам и к сионистскому социалистическому движению Бунд. Они ищут свое прошлое и выходят за рамки официально санкционированных рассказов. Но без достаточного исторического обоснования те, кто ищет, плохо подготовлены, чтобы противостоять моральным дилеммам. Куда бы вы ни отправились искать героев, вы можете найти злодеев. Они даже могут оказаться одним и тем же человеком. Готовы ли мы встретить наших «плохих дедушек»?

Рохл Кафриссен, «ХаАрец», Л.К. К.В. 

Фото: Википедия, Public Domain