Президент и актриса: любовные тайны Хаима Вейцмана

Публикация любовной переписки первого президента Израиля Хаима Вейцмана и примадонны израильского театра Ханны (Анны Давыдовны) Ровиной выходит далеко за пределы их сугубо личных отношений, давая читателям редкую возможность не только узнать из первоисточника подробности характеров двух людей, каждый из которых стал своеобразным символом Государства Израиль, но и по-новому увидеть некоторые вехи новейшей истории.

Именно это и обусловило наше решение опубликовать обнаруженные в архиве пятнадцать писем Х.Вейцмана (1874-1952) к Х.Ровиной (1892-1980), написанных по-русски.

В Москве Ханной Ровиной восторгался Вахтангов (поставивший в «Габиме» знаменитый «Дибук» с Ровиной в главной роли), а в Израиле в числе ее поклонников были политики, генералы, дипломаты и поэты.

Внешность Ровиной видевший ее в «Дибуке» Юрий Завадский описал так: «В жизни Ровина была, скорее, некрасива, довольно бесцветна. Но как хороша, как прекрасна была она в роли Леи, вся прозрачная, с изумительно тонкими, божественными руками, с излучающим свет восковым лицом».

Хаим Вейцман впервые увидел Ханну Ровину в Нью-Йорке в 1926 году. К тому времени уехавшая из Москвы «Габима» завершила успешные европейские гастроли и перебралась из Старого света в Новый. Во время своих бесконечных разъездов по миру по «еврейским делам» президент Сионистской организации доктор Вейцман нередко бывал в Америке, и в один из свободных вечеров пошел на спектакль «Габимы»: там он испытал на себе магическое воздействие «излучающего свет воскового лица».

25 декабря 1926 г. (Нью-Йорк): «Прямо слов не нахожу, чтоб извиниться перед Вами за беспокойство сегодня утром. Да послужит смягчающим обстоятельством в Ваших глазах тот факт, что вот уже больше двух месяцев как веду каторжную жизнь в этой каменной пустыне, на руках у меня очутились два свободных дня, когда нет сутолоки и было такое горячее желание провести несколько часов с настоящим человеком. А все-таки это эгоизм – и прошу Вас простить.

Шалом, Х.Вейцман».

7 января 1927 г. (Нью-Йорк): «Дорогая А.Д.! Я напрасно пытался сговориться с Вами по телефону. Не понимаю, почему Вы мне не позвонили или не написали, и надеюсь, что с Вами ничего не случилось.

Простите за беспокойство, но мне бы хотелось знать до завтра в 12 ч., зайти ли за Вами или нет. Надеюсь, что не сочтете это навязчивостью.

Ваш Х. Вейцман».

11 января 1927 г. (Вашингтон): «Дорогая Анна Давидовна! Хочется послать Вам несколько строк отсюда (…) Я весь по «делам» (…) а Вы как? Стояли дивные дни. И Вы – я надеюсь – следуете совету и гуляете.

Грустно было Вас оставить тогда в таком тяжелом настроении. Я бы многое дал, чтобы Вам облегчить. Если Вы хотите меня видеть, – я буду очень счастлив, – то будьте добры черкнуть мне слово или позвонить в четверг после 5 часов.

Надеюсь, Вы довольны новым театром и публика продолжает приходить. Что Вы играете в пятницу? Я, кажется, свободен в тот вечер.

Не забывайте про субботу. Ваш Х. Вейцман».

10 февраля 1927 г. (Вашингтон): «Моя дорогая А.Д.! Пишу тебе несколько строк в надежде, что не «самоедничаешь», а то третьего дня ты опять себя уже чувствовала неважно… Только в тишине Вашингтона начинаю чувствовать усталость, и сегодня даже появилась повышенная температура, и я принял лошадиную дозу хинина, ибо вечером надо деньги зарабатывать. «Умучен от жидов», как сказано у нас в Св.Евангелии (…)

В субботу вечером постараюсь зайти в театр часам к 11-ти, если же не смогу, то за тобой зайдет мадам Лимберман (…) В будущий вторник у Вас будет в театре одна очень важная дама из Вашингтона.
Всего лучшего! Х.В.»

14 февраля 1927 г. (Нью-Йорк): «Моя дорогая А.Д.! Пишу, чтоб «закрепить» письменно наш уговор на среду в 6 ч. веч. Буду очень плакать, если не удержишь. Я взял билеты.

Время у меня разделено на квадратики, и очень мало квадратиков принадлежит мне, а потому прошу очень сохранить этот вечер.

Счастлив был узнать, что ты себя чувствуешь лучше. Я вчера зарабатывал деньги до 5 часов утра. Говорил в трех местах и получил 100.000 – форменная примадонна, только без голоса уже. Слава Богу, эти мучения кончаются здесь, затем пауза и снова начинаются 1 марта в Чикаго. Собираюсь тебя обратить в нашу веру – иудейскую.

Х. В.»

19 февраля 1927 г. (Нью-Йорк): «Мой друг! У меня есть потребность черкнуть тебе несколько строк. Мало прожито с тех пор, как мы виделись, но много пережито. Вчера после спектакля я пошел к знакомым, посидел с ними полчаса и затем отправился в парк гулять и, как вор, пробирался по темным аллеям, пока пробило два часа, отправился домой, проснулся с температурой и с болью в горле и разбитый. Было как-то глупо и недостойно: когда я с тобой разговаривал, за твоей спиной стоял один господин, не помню его фамилии, и – мне казалось – лукаво улыбался.

Я извиняюсь от души, что тебе причинил неприятность, я должен был тебя оставить в покое, но почему-то в смущении не нашелся и сделал одну глупость за другой. Вскочил в такси ни жив ни мертв и сообразил, что поступил по-идиотски. Но у меня нервы были взвинчены. Мне в антрактах надоедали всякие назойливые «дорогие евреи» (…) и мне вдруг стало ясно, что это последний раз, когда я вижу тебя на сцене, – и мне этот последний раз отравили.

От души Тебе благодарен, что Ты (здесь и далее выделено Вейцманом – В.Л.) мне позвонила сегодня – это первый раз, что Ты звонишь! Но вина всецело моя, я должен был знать, что Ты устала, что тебе тяжело, и не должен был тебе надоедать просьбами. Единственное оправдание – то, что и мне бесконечно тяжело, я устал, нет ни одной косточки здоровой, мне хочется в Лондон, в Палестину, уйти от этой пустыни, где только есть Ты, далекая и близкая!

…Я, вероятно, неправ и несправедлив, и Ты прочитаешь письмо, поднимешь брови и сурово осудишь. Не осуждай, дорогая, мне трудно уехать. Partir c’est un peu mourir! (фр. «Уехать – значит немножко умереть» — В.Л.)

Не знаю, удастся ли увидеть Тебя завтра (…) От души желаю Тебе покоя и здоровья. Ты намаялась немало, и я уеду с горьким чувством, что благодаря моей неумелости не удалось мне хоть немножко облегчить. Я привык к толпе и теряюсь, когда встречаюсь с «настоящим» человеком.

Еще раз прощу прощения! Х.В.

P.S. Если, придя домой, захочешь мне позвонить, то буду очень счастлив. Я иду спать поздно, так что можешь звонить без зазрения совести».

2 марта 1927 г. (Чикаго): «Моя дорогая! Приехал вчера утром сюда и сразу окунулся в работу. Журналисты, интервьюеры, разговоры, два собрания, вернулся домой в 6 ½ и пр. и пр. Зато сегодня спокойно. Здесь все-таки меньше народу, и сейчас смотрю на озеро, напеваю אליהו הנביא (ивр. пророк Элияху – В.Л.) и, чтоб цитировать Гейне – «Wie das Herz angenehm verblutet» (нем. «Как сладко сердце кровью истекает» — В.Л.).

Этот напев меня не оставил ни на минуту со времени разлуки в Нью-Йорке. Он для меня превратился в символ чего-то хорошего и бесконечно грустного! От времени до времени хочется позвонить тебе, услышать твой голос, но – руки коротки! (…)

Не хочу тебя расспрашивать, как живешь и как себя чувствуешь, в надежде, что Ты черкнешь мне несколько строк и скажешь, что Ты бодрая, хорошая и нет никаких напряженностей (…)Вспомнил я также, что, в сущности, мы с тобой не договорились до конца относительно сионизма. Я не все Тебе сказал, хотя сказал очень много! Мне страшно хочется, чтоб Ты все поняла.

Здесь остаюсь до 11-го, потом сложным путем еду в Канаду и оттуда в Нью-Йорк. Очень надеюсь, что ты будешь в Нью-Йорке и что можно будет сговориться о дальнейшем (…)

Пишу сейчас мало. Пришли мне несколько слов; не забудь также телеграфировать новый адрес. В следующий раз напишу больше.

С любовью, твой Х.»

30 марта 1927 года (с борта корабля «Олимпик»): «Моя дорогая! Спасибо Вам сердечное за Вашу дивную телеграмму. В четырех словечках Вы сказали мне то, что можно было сказать и что я хотел так услышать от Вас. Грустно было Вас оставить, и мне стыдно было уехать, окруженный удобствами и любовью многих, и Вы одинокая, грустная, бледная и Ваш дивный образ стоит передо мною все время.

Как бы хотелось мне ободрить Вас, сказать, что наступят лучшие дни, что мы все Вас любим, уважаем, считаем украшением и гордостью, שרת בת טובים (Сара Бат-Товим – автор молитв на идише для женщин (17 век). Символ праведной и целомудренной женщины – В.Л.). Вы знаете, что это не слова, не комплименты, а глубокое убеждение.

Не знаю, где и когда сие письмо попадет в Ваши руки, но где бы то ни было – Вы знаете, что оно приносит самые горячие пожелания всего лучшего, внутреннего мира и спокойствия (…) Если Вы мне только позволите и уведомите о Ваших планах, то мне доставит высшее удовольствие устроить для Вас все для лета…

Спасибо Вам за Вас! Вы дали мне так много за то короткое время нашего знакомства в Нью-Йорке, за время пребывания в нью-йоркской пустыне. Этот эпизод закончен и мне грустно (…) Пишите мне, скажите, что Вам не тяжело, что нет неприятностей, что скоро приедете в Европу (…)

С любовью, Ваш Х.Вейцман».

3 апреля 1927 г. (Лондон): «Мой дорогой друг! (…) Вы, вероятно, теперь в Чикаго и, может быть, уже скоро соберетесь «домой», т.е. в Европу. Надеюсь в Вашем ближайшем письме узнать кое-что о планах.

Мы уже составляем планы на будущее. Как видно, конгресс будет в Базеле в самом начале сентября. Мы август будем, верно, в Шамони у подножия Монблана и там Вас ждем. Я Вас поведу на самую верхушку и покажу Вам мир оттуда, и Вы споете красивую песенку, и мы за Вами будем смотреть и будем Вас баловать, и мой мальчишка Вам заговорит голову, главным образом философскими размышлениями о вселенной, звездах, их отношении к атому и к Богу.

С нетерпением жду Вашего дорогого письма. Мне хочется знать все, и потому не задаю сейчас никаких вопросов (…) Теперь это только весточка, чтобы с Вами поболтать несколько минут (…)

С любовью, Х.В.».

4 мая 1927 г. (Париж): «Моя дорогая! «Переписка» с Вами – вещь очень односторонняя. Если бы я не верил в то, что все, что Вы делаете, хорошо, я бы уже очень огорчался Вашим молчанием. Ведь это довольно резкий переход. Мы в Нью-Йорке встречались часто, а теперь разлука и к тому полная неизвестность, что с Вами, как Вы живете, какие у Вас планы и т.д. Это моя последняя попытка снестись с Вами, последняя не потому, что я обижен, а хуже – я начинаю бояться, что Вы не хотите моих писем (…)

Не задаю никаких вопросов – бесполезно! Я по Вас тоскую и о Вас всегда думаю. Устал от всего и от всех.

С любовью, Хаим».

1 июня 1927 г. (Париж): «Моя дорогая! Прошу очень извинения, что не ответил немедленно на Ваши оба письма, которые получились почти одновременно. Я должен был по срочному делу уехать отсюда и сегодня возвращаюсь домой. Надеюсь, что это письмо еще попадет на завтрашнюю почту в Америку.

Я прекрасно понимаю трудность проблемы, но после долгого и тщательного обдумывания я могу советовать только одно: уехать из Америки и поехать в Палестину. Мотивы следующие:

  1. Вы зачахнете в Америке. Это не для Вас место.
  2. «Габима» будет там влачить жалкое существование, Публика к ней привыкнет, ситуация пройдет – и она опустится на уровнень «еврейских» театров. Это полная деморализация.
  3. Если «Габиму» ждет будущность, то только в Палестине. Правда, там теперь тяжело, но лучше тамошняя «тяжесть», чем американская «легкость».
  4. Все так называемые «деятели», которые устроили прощальный концерт и сулили вам золотые горы, забудут свои обещания очень скоро.
  5. «Габимой» будут те, которые будут в Палестине.
  6. Наш комитет теряет всякий смысл, если «Габима» развалится из-за внутренних интриг.

…Итак, дорогой друг, вот мой совет. Приезжайте сюда, отдохните, а осенью поедете в Палестину. Я буду в Палестине в конце сентября. Там все сделаю, что могу, и, конечно, я во всякое время готов сделать все, что в силах.

Умоляю Вас, дорогая, не убивайтесь. Вам нужно отдохнуть после всего, что пережили. Телеграфируйте мне по получении этого письма, что Вы решили окончательно, когда и куда приезжаете. Если, как мы сговорились, Вы приедете во Францию, то сможем сейчас же встретиться. Очень прошу Вас приехать во Францию и дать мне знать. Не пишу сейчас больше, ибо жду.

С любовью, Хаим».

2 июня 1927 г. (Лондон): «Моя дорогая! Из Парижа я Вам писал второпях и только ответил на Вами поставленный прямой вопрос. К тому, что писал из Парижа, нечего прибавить. Я уверен, что решение остаться в Америке – безумное, и это будет полный провал. Вам лично дважды нехорошо быть в Америке. Вы там зачахнете и завянете, и обстоятельства Вас заставят пойти на жаргонскую сцену, в балаганщину. Если уж умирать, то с честью и достоинством в Палестине. И я уверен, что там есть будущее. Ведь не всегда будет продолжаться кризис! Будут и на нашей улице лучшие дни.

Повторяю, я сделаю – Вы это хорошо знаете – все, что могу, чтоб Вам сделать жизнь в Палестине легче.
Вы своим приездом много дадите Палестине, и она – я надеюсь – кое-что даст Вам. Я даже денег не вижу в Америке. Это будет ряд не очень почтенных мытарств. Очень надеюсь, что Вы послушаетесь моего совета и приедете сюда, хорошо отдохнете, побудете немного с нами и потом поедете в Палестину.

Несколько слов о себе. Со времени приезда из Америки я не имел ни одной спокойной минуты, ни одной. Положение в Палестине очень тяжелое, нужны громадные суммы, чтоб удержать созданное с таким трудом. Заботы, заботы без конца. Все планы относительно отдыха надо было отложить. Из Америки со времени моего отъезда деньги получаются туго. Там им всегда нужна няня, и на них абсолютно нельзя положиться. Обещают много и щедро, исполняют мало и скупо. Это мой горький опыт за многие тяжелые годы. Они приведут дела в Палестине к полному банкротству. Поэтому я также против того, чтобы Вы на них полагались и свою жизнь поставили в зависимость от них.

Поехал я в Париж, чтобы получить заем для нас от старика Ротшильда; кое-что успел, но этого недостаточно, надо мытарствовать дальше (…) Пришлите решение и не колебайтесь и не теряйте себя.

С любовью, Ваш Х.В.».

Ровина послушалась совета Вейцмана и приехала отдохнуть в Париж. Но самого Вейцмана она там не застала, потому что его жена Вера перенесла операцию и он был вынужден задержаться в Лондоне.

7 июля 1927 г. (Лондон): «Моя дорогая! Меня глубоко огорчает, что Вы не получили моих ответных телеграмм (…) Я очень жалею, так как Вы могли бы думать, что я из-за צרות (царот — ивр. неприятностей — В.Л.) не отвечаю. Этого не может быть, и какие бы ни были צרות, сообщение с Вами мне так дорого, что я не мог бы упустить этого – никогда! Я следил за всем и с нетерпением ждал каждой весточки от Вас, моя дорогая! Я понимаю положение, и с моей стороны все будет сделано – верьте мне!

Теперь относительно свидания. Вера Исаевна еще очень слабая, и мы не выедем отсюда ранее 14-го, т.е. ровно через неделю, и будем в Париже 14-го в 6 ч. вечера в отеле «Плаза», и умоляю Вас: сохраните этот вечер для меня.

…Прошу Вас подождать меня в Париже. Прошу Вас также еще об одном. Протелефонируйте мне из Парижа домой или завтра вечером часов в 9 (в пятницу веч.) или же в воскресенье утром, часов в 11. Я буду дома ждать Вашего телефона. Я бы Вам позвонил, но во французских гостиницах нельзя добиться ответа. Вам же удобнее звонить мне домой. Очень бы хотел услышать Ваш голос. Напишу еще раз, и до скорого свидания.

Надеюсь, придете в себя немного.

Очень, очень, очень хочу Вас видеть.

С любовью, Х.В.».

Буквально через несколько часов Вейцман отправил в Париж еще одно письмо.

«Моя дорогая! Я Вам писал уже сегодня один раз и теперь хочу черкнуть еще одну строчку. С тех пор, как я знаю, что Вы в Европе, мне стало очень грустно, и мне хочется очень Вас видеть. Я очень надеюсь, что Вы не уедете раньше 14-го (…)

С любовью, ваш Х.В.

В.И. Вам сердечно кланяется».

31 октября 1927 г. (на борту парохода «Мажестик»): «Моя дорогая! Я надеюсь, что Вы на меня не сердитесь. Я был очень разочарован и огорчен, что все наши планы рухнули, что Вы не приехали в Базель и что Вы не были в Палестине. Многое из-за этого расклеилось.

Я буду 15-го или 16-го в Берлине и надеюсь, что Вас там найду и тогда все, что можно будет, устрою (…) Досадно, что все вышло так. Верьте, дорогая, что ни отношение мое к Вам, ни интерес не уменьшились и я сделаю все, что смогу. Напишите мне сейчас в Лондон по моему адресу. Как Вы себя чувствуете, как идут дела в Берлине и в Голландии?

С любовью, Ваш Хаим».

В 1928 году «Габима» все же перебралась в Палестину, и, обосновавшись в Тель-Авиве, театр выехал на гастроли в Европу.

Последнее из обнаруженных нами писем Вейцмана к Ровиной отправлено из Лондона в Берлин и датировано 15 декабря 1929 года.

«Дорогая Анна Давидовна! Я буду в Берлине 26-го и остаюсь до 27-го. Вечер 26-го у меня свободен для Вас. Если Вы можете, то мы могли бы провести его вместе, если хотите. Очень прошу Вас мне сейчас же написать и напишите на конверте «Personal» (лично).

Свободны ли Вы и дайте мне Ваш адрес, чтоб я мог Вам телеграфировать время и место встречи.

Сердечный привет, Ваш Х.Вейцман».

Владимир Лазарис, «Детали»

Пользуюсь случаем выразить благодарность госпоже Аде Захарии, сотруднице архива Х.Вейцмана (Реховот), оказавшей большую помощь в поиске нужных материалов

На фото: Хана Ровина, Хаим Вейцман.
Фото: David Eldan, Hans Pinn. GPO, государственная фотоколлекция

 


500 лет еврейской истории и 25 лет поисков в израильских и зарубежных архивах легли в основу книги Владимира Лазариса «Среди чужих. Среди своих».

«Детали» публикуют избранные главы из этой, единственной в своем роде, хроникально-исторической книги. В основу статей легли и рассекреченные цензурой протоколы, и архивные материалы о самых неожиданных сторонах еврейской жизни в Диаспоре до и после Катастрофы, и множество неизвестных документов, публикуемых впервые на русском языке.

Приобрести книгу «Среди чужих. Среди своих» или другие произведения Владимира Лазариса можно, обратившись на его сайт: www.vladimirlazaris.com

 

Партнеры


тэги

Анонс

Реклама



Партнёры

Загрузка…

Реклама

Send this to a friend