Потомок Скрябина: «Я не верю в переселение душ»

Как-то случилось, что среди потомков великих композиторов нет великих композиторов – если исключить сыновей Баха и Штрауса-младшего. Все остальные, хоть и обзавелись потомством, вошли в историю согласно максиме «на детях гения природа отдыхает». Разве что недавно в классическую музыку ворвался диджей Габриэль Прокофьев, внук Сергея Сергеевича; ну и, разумеется, наш герой – израильтянин Элиша Абас, праправнук Александра Николаевича Скрябина, который, будучи известным пианистом, стал еще и композитором.

В детстве Элиша Абас был вундеркиндом: его называли «даром века» и «единственным в своем поколении». В 6 лет он уже играл сольные концерты, в 10 – сразил исполнением Шопена самого Артура Рубинштейна, в 11 – выступил в «Карнеги-холле» с Леонардом Бернстайном, в 12 – сыграл с израильским Филармоническим оркестром под управлением Зубина Меты на государственном телевидении.

«Он был очень, очень одаренным мальчиком, – вспоминает известный пианист и педагог Арье Варди. – Он мог открыть сердце слушателя. В этом заключалась его особенность».

Но затем Элиша неожиданно бросил музыку, стал профессиональным футболистом, какое-то время даже изучал юриспруденцию. Перерыв в его фортепианной карьере длился двадцать лет. И все-таки он вернулся. И, помимо игры на фортепиано, начал сочинять.

– Элиша, получается, гены проснулись только в пятом поколении? Ведь среди потомков Скрябина, несмотря на явные музыкальные таланты каждого, до тебя не было ни одного композитора…

– Наверное, им мог бы стать сын Скрябина Юлиан, который подавал большие надежды как композитор и пианист, но он утонул в возрасте одиннадцати лет. Он был очень талантливым мальчиком, написал несколько пьес, хотя по стилю они были настолько похожи на музыку его отца, что некоторые исследователи ставят его авторство под сомнение… Что касается других, то это настолько тяжкий труд, что, думаю, композиторы просто не советуют своим детям следовать их примеру. Я, к примеру, своим детям не советую.

– Поскольку ты родился в Израиле, тебе не пришлось расти в тени великого предка и испытывать тяготы ношения знаменитой фамилии. Хотя знаменитую для Израиля фамилию ты все-таки носишь: твой отец – известный детский писатель Шломо Абас.

– Именно благодаря отцу я и начал играть на фортепиано. А лет десять назад занялся композицией, хотя это не главное в моей жизни. Но когда появляются идеи… Вот, скажем, сейчас я пишу концерт для фортепиано с оркестром.

– В каком стиле?

– В моем. Моя музыка – это я. Израильтянин, путешествующий по миру, с далекими русскими корнями. Не скажу, что я — великий композитор и пишу очень оригинальную музыку, но она, по крайней мере, не уродлива. Сегодня ведь в моде музыка атональная, не приятная уху. А я предпочитаю красивую тональную музыку, которая приятна уху. Публике нравится.

– То есть ты явно против шёнберговской эмансипации диссонанса, ты – за консонанс?

– Да, за консонанс и за тональность. За последний век музыка ушла от тональности, а я хочу вернуть ее обратно, то есть совершить конттреволюцию.

– На днях, на открытии сезона симфонического оркестра Раананы прозвучала твоя «Фантазия в четыре руки», причем две руки — твои, а две другие – молодого дирижера Нимрода- Давида Пфеффера…

– Кстати, изначально «Фантазия» писалась для другого состава, ее оригинальную версию сыграют в декабре 70 музыкантов оркестра Джульярда. А для исполнения в четыре руки ее переложил мой 15-летний ученик Яш Рам Пажьянур. Он изучает композицию в Джульярдской школе, а у меня берет уроки фортепиано. Посвятил я этот опус Пнине Зальцман, своей первой учительнице. Хотя обычно не посвящаю свои произведения никому.

Это сочинение написано с перспективы человека, которым я по сути являюсь; половина написана в Израиле, половина в Нью-Йорке. Довольно эклектичное произведение, в нем слышна и моя любовь к Эрец-Исраэль, и моя любовь к Нью-Йорку, и русские мотивы. И здесь рассказывается много жизненных историй и анекдотов. К слову, если кто-то усмотрит в моей музыке родство со Скрябиным, то ошибется: он был очень прогрессивным и избегал народных русских тем, в отличие от меня.

– Твоя родословная по материнской линии ведет свое начало от дочери Скрябина Ариадны. Как случилось, что нить Ариадны дотянулась до Израиля?

– Семья Скрябина после его скоропостижной смерти в 1915 году рассредоточилась по миру. Его дочь от второго брака с Татьяной Шлёцер – Ариадна, моя прабабушка – уехала в Париж. Она отличалась крайней экзальтированностью и той самой раскованностью, которая, очевидно, передалась мне по наследству: ее поведение смущало даже видавшую виды парижскую богему. Трижды выходила замуж, после брака с поэтом Довидом Кнутом перешла в иудаизм. Она была превосходной поэтессой, писала прозу и, кстати, играла на фортепиано. Бунтарский характер привел ее в ряды еврейского Сопротивления во Франции: она участвовала в боевых операциях и занималась переправкой еврейских беженцев в Швейцарию. В 1944 году полиция выследила ее на конспиративной квартире в Тулузе и застрелила при попытке задержания.

От первого брака с французским евреем Даниэлем Лазарюсом, композитором и дирижером, у нее родилась дочь Бетти, моя будущая бабушка. Бетти вместе с матерью участвовала в Сопротивлении, а после войны вступила в подпольную организацию «Борцы за свободу Израиля» (ЛЕХИ). Служила в американской армии в звании младшего лейтенанта, получила Серебряную звезду, была ранена… Координировала диверсионную деятельность ЛЕХИ в Лондоне, писала книги, затем уехала в Америку, вышла замуж за американского солдата-еврея. У них родилось трое детей – в том числе моя мать Ариан, названная в честь Ариадны. Потом Бетти репатриировалась в Израиль, открыла ночной клуб-кабаре «Последний шанс», где выступал Жак Брель, вела разгульный образ жизни. Она тоже ушла рано – в 38 лет, как ее мать и бабушка. И моя мама осталась сиротой в 15 лет. Переехала в кибуц, познакомилась с папой, рано вышла замуж, и, когда ей исполнилось 20, родился я.

– В районе Писгат-Зеэв в Иерусалиме именем Ариадны Кнут-Скрябиной назван променад…

– Кажется, в Беэр-Шеве тоже есть что-то, связанное с ней. А еще недавно нас пригласили участвовать в церемонии, посвященной героям еврейского Сопротивления. Я рад, что моя прабабушка, наконец, получила признание в Израиле.

– Как по-твоему, в чем разница между израильской и еврейской музыкой?

– Израильская музыка в лучшем своем проявлении – вовсе не та, что звучит сегодня. Это — песни Эрец-Исраэль, эклектичный сплав музыки Восточной Европы и России. Из подобного микса культур и возникла израильская музыка. Композиторы, которые приезжали сюда в те далекие годы, получили хорошее музыкальное образование. И поэты были большие, и создавались прекрасные песни… На них я вырос. И это близко моему сердцу.

– Ты веришь в гены?

– Я верю в генетику, но не в переселение душ. Может, мне и досталось что-то от таланта прапрадеда, но никак не его душа. К генетике нужно добавить собственную душу, желание, страсть – только тогда можно стать настоящим музыкантом.

Лина Гончарская, «Детали». Фото — из личного архива Элиши Абаса

тэги

Реклама

Анонс

Реклама


Партнёры

Загрузка…

Реклама

Send this to a friend