Русские солдаты помогли решить загадку царя Шауля

На протяжении многих лет исследователи и деятели культуры пытались понять природу ивритского слова «шевец». Только в XIX веке оно получило свое медицинское значение (инсульт).

Судя по II Книге Царств, последними словами царя Шауля, обращенными к юноше-амалекитянину, была просьба убить его: «… подойди ко мне и убей меня, ибо тоска смертная объяла меня» (1:9). Мы не знаем, что это был за «шевец», охвативший царя; это – единственное место в Танахе, где появляется это слово. А все прочие библейские слова с корнем ШАБАЦ – ташбец (клетчатая ткань, сегодня – исключительно в значении кроссворд), мишбецет (рамки), шибец (распределил) и шубац (распределен) – касаются одеяния первосвященника и не помогают нам понять смысл данного слова.

Похоже, что даже в самых древних переводах Танаха не знали смысла слова «шевец», потому что каждый переводчик переводил по-разному: страшная тьма, дрожь, головокружение, мучения.

На протяжении многих лет раввины и комментаторы пытались разгадать эту загадку, но и они ограничились предположениями: одни связывали «шевец» Шауля со священническим одеянием, и утверждали, что его смерть стала наказанием за убийство священников в городе Нове ( I Царств, 20:21). В XI веке было высказано предположение, что царь был так плотно окружен своими военачальниками, что не мог дышать. Еще два века спустя появилась иная трактовка: «Когда человек охвачен сильным страхом, все его органы сморщены, как клетчатая рубаха…» Еще через сто лет было сказано, что «одежда царя была похожа на непробиваемые доспехи, сделанные (мешубац) таким образом, что через них не прошел бы ни меч, ни копье». И, наконец, еще одно предположение говорило о «заразном больном».

При таком туманном значении слова его использование на протяжении веков было весьма ограниченным, но, тем не менее, оно порой появлялось в разных панегириках. В то же время в пьесе Давида Франко-Мендеса из Амстердама «Воздаяние Аталии», написанной в 1700 году, автор вложил таинственный «шевец» в уста злой королевы за миг до ее смерти: «Зри! Я вся дрожу!»

В 1857 году Элиэзер Липман-Зильберман пожаловался на главной странице своей газеты «Ха-Магид» («Вестник»): «Я пришел, стеная и почти дрожа!»

Именно он извлек «шевец» из области панегириков, превратив его в самостоятельное понятие. Это произошло в 1859 году в отчете ивритской газеты «Ха-Мелиц» («Заступник») о погроме, устроенном русскими солдатами в литовском городке Жемайчу Наумиестис. В сообщении говорилось, что солдаты разграбили дома еврейской бедноты, арестовали состоятельных евреев и освободили их только после того, как городской врач предупредил: «Судя по тому, что я вижу, как врач, вас отдадут под суд, потому что, если вы хотя бы еще час продержите в колодках этих почтенных людей, у них будет апоплексический удар». Так «шевец» впервые обрел медицинское значение.

Народным значением «шевец» стал инфаркт, как часть словосочетания «хатаф шевец», то есть очень разгневался. Это словосочетание впервые – по крайней мере, в литературе – появилось в первых строках ивритского перевода романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (Даниэль Дорон и Авраам Явин, 1954): «Если я на самом деле расскажу кое-что о моих родителях, их хватит инфаркт – каждого по одному».

(в классическом переводе на русский Риты Райт-Ковалевой это звучит несколько по-иному: «… у моих предков, наверно, случилось бы по два инфаркта на брата, если б я стал болтать про их личные дела» – прим. «Детали»).

Илон Гилад, «ХаАрец», Р.Р.

На фото: фрагмент картины Эрнста Джозефсона «Давид играет пред Шаулем». Фото: Викимедиа, Public Domain