«Человека не смог бы, а Френцеля убью…» Так сражались восставшие в Собиборе

Семена Розенфельда, участника восстания в лагере Собибор, проводили в последний путь самые разные люди: соседи, ветераны войны, политики, чиновники. Он прожил 96 лет, и его жизни хватило бы на несколько книг.

Интервью с ним нам удалось записать незадолго до его смерти. В нем Розенфельд вспоминал, как именно им удалось вырваться на свободу.

«Где-то в сентябре месяце отправили эшелон из Минского гетто в товарных вагонах, по сто человек в вагоне. Пунктуально — 100 человек, — вспоминал Семен Розенфельд. — Из лагеря на улице Широкой тоже взяли 200 человек. Я попал в эти 200.

Эщелон прибыл на станцию Собибор. Вечером они ничего не сделали с эшелоном, и, чтобы все выглядело справедливо, принесли в каждый вагон воду и через окошечко в грузовом вагоне ее подавали. Чтобы люди успокоились. А утром загнали два вагона на территорию лагеря, выгрузили людей и стали вызывать: «Слесари и сантехники — выходите!». Потом — «Столяры и плотники — выходите!» Я поднял руку, крикнул по-немецки — «Стекольщик!» Я немецкий хорошо знал. Немец услыхал, подошел ко мне близко и спросил: «Коммунист?». Я ответил — «Нет». Вышел и встал возле других.

Нас было человек 80. Нас развернули, и мы ушли. Недолго шли, минут 10, прошли в ворота, и нас посадили в тени за бараком. Это было утром. А потом видим, в нашу сторону идут двое с бачком, и третий с белой наволочкой. Оказалось, что там хлеб и кофе. Мы стали их спрашивать, а где наши друзья из эшелона. Один из них посмотрел в сторону, а там — черный дым. «Вот это, — говорит, — ваши друзья, которые приехали с вами в эшелоне».

До тех пор, пока не пропустили весь эшелон, не разрешили никому к нам подойти и даже смотреть в нашу сторону. Люди боялись. Когда пошел черный дым, с запахом горелого мяса, вот тут-то мы все поняли. Куда мы попали.

Мы были молодые, 21-22 год, кто служил срочную службу. А Печерский попал как резервист, по мобилизации. Он сказал: «Отсюда по одному бежать невозможно. Если бежать, то надо что-то делать грандиозное. Надо суметь организовать так, чтобы уничтожить побольше немцев, и тогда можно будет что-то сделать».

Там было 17 немцев, 160 полицаев, которые стояли на вышках, и в карауле 20 человек постоянно. Но потом Печерский узнал, что немцы перестали доверять полицаям. А полицаи были польские, литовские, все — предатели, которые не хотели умирать в лагерях и пошли в полицию. И они [немцы] не доверяли полицаям, патроны были только у тех, кто непосредственно находился в караульном помещении —  человек двадцать. А у остальных ста сорока винтовки были, а патронов нет. Это было очень важной деталью.

Печорский сказал: назначим день, и однажды мы скажем вам: «Мы бригадиры, мы в курсе дела». Бригадиры были из второго лагеря, где сортировали одежду. Второй лагерь — это громадный барак, длинный, деревянный. Там работало сто женщин, в основном, из Голландии. И четыре немца постоянно ходили — показывали, где что положить, как паковать, потом все это отправляли в Германию. Четыре этих немца следили, чтобы из карманов все вынули, золото и все такое, они даже друг друга не видели, так много было там полок и упаковок одежды.

Надо было там поломать что-то, и послать туда для ремонта хотя бы трех человек. А на 14 октября была назначена примерка в портняжной мастерской. Верхом на лошади приехал заместитель коменданта лагеря. И там же были столярки. И вот Френцель, комендант нашего первого лагеря говорит бригадиру: «Чтоб шкаф был готов к четырем часам!» Бригадир ему отвечает, что для этого ему нужно еще два человека. Ему сказали — выбирай, и он выбрал Печерского. «Вот этот человек мне нужен». Френцель ему — «Выходи!» — а потом Печерскому: «Возьми еще одного человека!» Печерский посмотрел на меня, и показал мне, чтобы я вышел.

Мы зашли в новую столярку. Из ее окна были видны входные ворота. Печерский меня подозвал к шкафу: «Френцель должен придти в 4 часа принять шкаф, ты сможешь его топором убить?» Я ответил: «Человека не смог бы, а Френцеля убью». – «Хорошо, приготовься!»

Я выбрал топор поудобнее, рассчитал, где будет стоять Френцель. В 4 часа видим, как он заехал на лошади верхом и зашел в швейную мастерскую. И через пару минут лошадь вдруг заржала и встала на дыбы. Мы с Печерским все это видим, но не знаем, что там произошло. Боялись, что все провалилось. Но еще через пару минут один из портных вышел, взял лошадь и завел в конюшню, а второй пошел к нам. Он принес пистолет заместителя коменданта, отдал Печерскому, и рассказал, что, оказывает, еврей из Дагестана, Александр Шубаев, ударил этого немца топором по голове, когда тот мерил пиджак. Но тот крикнул, поэтому лошадь заржала. Потом, вторым ударом, он его убил.

Все убрали, пистолет отдали Печерскому. Через полчаса начальник караула тоже был назначен на примерку. С ним произошло то же самое. Там уже Шубаев не ошибся.

В сапожной мастерской был поставлен Аркадий Вайспапир. С еще одним человеком они что-то ремонтировали. Немец сидел, натягивал сапоги — так он сзади ему голову разрубил пополам топором. Тут же все убрали. Через полчаса второй немец зашел в сапожную. И с ним то же самое сделали. Уже четыре немца минус.

А во втором лагере — сто женщин, но нужно же было и туда отправить тех, кто будет немцев убивать. Печерский решил, что Цибульский и еще два человека справятся с этим, только надо завезти их туда. Там поломали стеллаж какой-то, и сказали, что нужны ремонтники – вот и послали Цибульского ремонтировать. Бригадиром у этих женщин был польский еврей, он знал, в чем дело, подошел к одному немцу, ближайшему к нему, сказал: «Нашли хорошее кожаное пальто, нужно? Идем, я покажу». Ему показали кожаное пальто, и Цибульский сзади его топором — раз! И убрали все, чтобы не было видно.

Бригадир пошел ко второму немцу. Они же ходят, не видят друг друга, там же полки с одеждой. Мол, есть пальто. «Где?» — «Идем, покажу». И тоже самое произошло с ним. И так с третьим, и с четвертым… Цибульский справился со всеми.

Все. Но мы с Печерским сидим в столярке, время подходит к пяти, а он не знает, что произошло во втором лагере, справился ли Цибульский. Он говорит — пойду на площадь, гляну, что там, а ты подожди, может, Френцель зайдет. Я с топором в руках стоял у окна, ждал Френцеля. Он не пришел. Я вышел на площадь, и когда со второго лагеря пришли все работники во главе с Цибульским и распевая «Марш авиации» — это значило, что немцы уничтожены. А там как раз на велосипеде заехал немец, с винтовкой наперевес, ему нужно было в столярку — его стянули с велосипеда и топорами зарубили.

Я с топором пробежал мимо ворот, мимо офицерских домиков, сзади караульного помещения: хотел отбить проволоку от столба. Там один ряд был, а вокруг лагеря — три ряда по три метра. Не удалось. Думал топором срубить столб деревянный, но он был такой крепкий, что я ничего не смог сделать. Я бросил топор, перелез возле столба на ту сторону, и бегом до леса.

От лагеря до леса было метров 150. Я бежал по-солдатски — бежал, ложился, полз, опять бежал. И пуля продырявила мне ногу. Шрам остался от пули… Когда я добежал до леса, чувствую, что мокро у меня все. Но счастье, что у меня сворачиваемость высокая и кровь перестала идти, а кость целая и я могу ходить.

И так человек 50 наших очутилось в лесу на этом участке. Мы ходили всю ночь. Я говорю: «Так не годится. Нас поймают и перестреляют. Разделитесь по землячествам и уходите, каждая группа в то место, где родился. Может кто-то поможет». На том и порешили, и все разошлись.

Остался мальчик один. Я ему говорю на идише: «Как тебя зовут?» Он отвечает — «Болик». – «Сколько тебе лет?» — «15». – «Пойдем со мной». Еще одного мальчика, 17-тилетнего, имя забыл, я тоже с собой взял. А Болик потом, в 50-м году, приехал в Израиль. Он жил в Рамле и написал книгу о Собиборе».

Сергей Ауслендер, «Детали»


тэги

Анонс

Реклама



Партнёры

Загрузка…

Реклама

Send this to a friend