«Беженцы идут сплошным потоком»: израильские волонтеры работают в Кишиневе

«Страх бомбежек. Страх возможной потери близкого человека. Страх не успеть добежать до убежища. Страх покинуть свой дом, оставив его непонятно на сколько времени и непонятно на кого… Самым главным было их выслушать. Едва сойдя из автобуса, эти люди хотели поделиться своими страхами. Они искали обычного человеческого участия, и невозможно было слушать их истории без слез. Приходилось собрать волю в кулак, чтобы сдержаться и не разреветься самим».

Доктор Елена Кацман работает семейным врачом больничной кассы «Клалит» в Шоаме. Недавно она вернулась из Молдовы, где неделю трудилась добровольцем в Центре помощи беженцам, созданном местной еврейской общиной.

Уроженка Украины, Елена стала искать возможность поехать туда волонтером, как только началась война. «Я обращалась в различные организации, переписывалась с консульствами Румынии и Польши. Нашла организацию «Братья по жизни», которая объединяет израильтян, получивших травмы в ходе разных войн и операций. Выяснилось, что они как раз ищут русскоговорящих волонтеров. Оборудованием и лекарствами помогли ребята из организации «Хаверим леРефуа», и 13 марта наша группа вылетела в Молдову», – рассказывает она «Деталям».

Волонтеры прибыли в Бухарест, где арендовали микроавтобус до Кишинева. В Кишиневе связались с местной еврейской общиной и приступили к работе, даже не отдохнув после восьмичасовой тряски по разбитым дорогам.

– В Центр по приему украинских беженцев прибывали, в основном, жители Чернигова, Харькова, Николаева, Днепра и Одессы. Жители Чернигова и Харькова добирались до Молдовы несколько дней, и их просили не пить воду, чтобы потом, где-то в пути, не пришлось бы останавливать автобусы – каждая минуту была на счету, в любой момент можно было угодить под бомбежку.

Украинские автобусы подвозили беженцев к украинской границе, пешком они переходили ее, чуть поодаль их ждали молдавские автобусы, чтобы доставить в Центр. Здесь людям оказывали медицинскую помощь, их кормили, – еда всегда была горячей, свежей и разнообразной. С ними работали психологи. Организация на очень высоком уровне, продумана каждая деталь, заготовили даже несколько видов кормов для собак.

Все волонтеры в Центре были израильтянами. Нам работы хватало. Помимо медицинской помощи, мы и за детьми присматривали, и собак выгуливали, и порядок поддерживали. Среди беженцев было много пожилых людей, которые хотели репатриироваться – мы им помогали записаться на прием к консулу. Выслушивали их истории. Некоторые испытывали более сильную боль за свой разрушенный город, чем даже за собственное утраченное жилье.

Психологи отдельно от нас приехали – тоже израильтяне, супружеская пара, Хая и Эфраим, я даже фамилии их не знаю. Я у них училась, как правильнее общаться с потерпевшими, какую тональность выбрать, о чем надо спрашивать. От них научилась концентрировать внимание пострадавшего на том, что будет, а не пытаться вернуть его в прошлое, чтобы вновь не травмировать.

Все беженцы, в основном – женщины, сами или с детьми. Они успевали сдружиться в автобусах, пока ехали. Мужчин не было вообще.

В вечер Пурима наши ребята решили устроить для беженцев чтение «свитка Эстер», представление. Я среди праздничного шума обратила внимание на пожилую женщину, которая сидела в сторонке и плакала. Подошла к ней, и она мне ответила: «Вы не поверите: в последний раз я слышала, как читают «мегилат Эстер» 70 лет назад! Я была ребенком, и это читали в нашем доме на идиш. Потом жизнь у меня сложилась по-иному: я никогда не была религиозной, вышла замуж за русского, а теперь – вот, снова вернулась к истокам. Завтра уезжаю в Израиль».

Рядом с ней стояла всего одна сумка, которую она взяла с собой. Она везла в ней в Израиль альбом со старыми семейными снимками. Она показала их мне. На одной из фотографий –маленькая девочка, она сама. Это самое ценное, что она взяла из своего разрушенного дома в Чернигове, откуда пришлось сбежать.

– Центр принимал не только еврейских беженцев?

– Нет, принимали всех. Никто не спрашивал, кто есть кто, мы узнавали, только если кому-то надо было помочь оформить бумаги на прием к консулу, для собеседования о репатриации. Помогали всем одинаково.

 – Что еще рассказывали люди?

– Я убедилась в том, что нет ничего сильнее надежды. Они до последнего момента надеялись на лучшее, надеялись, что неприятности минуют их дом, и задумываться начинали только тогда, когда от бомбы рушилось соседнее здание. Я помню, как одна беженка сказала мне:

«То, что вы видите на экране, те кадры, которые показывают по телевидению – это вообще мультик. Реальность куда страшнее, когда ты бредешь по городу среди руин, пожаров, видишь лежащие на улице трупы…»

Они рассказывают, и сразу начинают плакать. Выясняется, что им гораздо легче было сидеть в подвалах, в убежищах, чем выйти на улицу и своими глазами увидеть эти ужасы. Особенно это касается, конечно, жителей Чернигова и Харькова, в которых разрушения, как я понимаю, особенно сильны.

Там была молодая женщина, которая работала в Днепре, а ее мама с дочкой жили в Мариуполе. Случайно включив телевизор, она увидела в новостях, что снаряд попал в их дом в Мариуполе – и потеряла сознание. Ее вывезли в Молдову, но в тот момент, когда я с ней общалась, она все еще не знала, погибли ее дочь и мама или остались в живых. Собиралась вернуться в Днепр, чтобы разобраться. Наш психолог сидел с ней часами, чтобы хоть как-то привести в себя.

– Сколько человек было в вашей группе?

– Шестеро, включая доктора из Нетании, он тоже из больничной кассы «Клалит». По-русски он не говорил, но так умел выслушать пациентов, что они даже не замечали незнания им языка! Мы все работали почти двадцать четыре часа в сутки, поскольку беженцы шли сплошным потоком, и так – семь дней.

У них иное восприятие медицины. К врачам они обращаются лишь в самом крайнем случае, но даже тогда чувствуют себя крайне неловко. Когда я объясняла, как строится организация медицины в Израиле, какое внимание больничные кассы уделяют профилактике заболеваний, а не только лечению, им это было трудно понять. Когда я объясняла потенциальным репатриантам, что по приезду их тщательно обследуют, они стеснялись – им казалось, что тем самым они кого-то обременят.

Меня потряс один случай. Мы осматривали девочку, у которой были тяжелые неврологические проблемы. Она прибыла с мамой, смертельно уставшей после тяжелого пути. У девочки то и дело случались приступы, судороги, ее мать просто падала с ног. Я попыталась уговорить женщину прилечь, отдохнуть, объяснила, что я сама – еще и детский врач, и пригляжу за девочкой, а если понадобится, то дам лекарства. «Я только минут пятнадцать вздремну», –сказала женщина. Прикорнула на диванчике и заснула как убитая, спала часа два. А когда проснулась и увидела, сколько времени проспала, то пришла в ужас: плакала, извинялась за беспокойство. Еле-еле мне удалось ее успокоить.

Была женщина, которая на 38-й неделе беременности два дня добиралась до Центра приема беженцев из Харькова. Ее больше всего беспокоило, что роды могли начаться прямо в дороге, а автобусы в пути не останавливались. Слава Богу, обошлось, и мы переправили ее под наблюдение в городскую больницу.

– Вернувшись в Израиль, вы с кем-то связь поддерживаете?

– С добровольцами, с которыми отправилась в Молдову. С несколькими семьями, с которыми там познакомилась, уже здесь, в Израиле, я взяла над ними шефство, помогаю чем могу.

– Кто вас сменил в кишиневском Центре?

– Группа медиков из Службы скорой помощи «Маген Давид Адом». Но я не исключаю, что поеду туда еще раз.

Марк Котлярский, «Детали». Фотографии из личного архива Елены Кацман⊥