«КГБ реформировать невозможно»

Голос историка и диссидента, руководителя международного «Мемориала» Арсения Рогинского много раз звучал в эфире радио «Свобода». И в коротких комментариях по актуальным вопросам, и в больших интервью. Вот некоторые фрагменты из этих передач:

1992 год, О КГБ после поражения путча 1991 года:

«Многие почему-то думают, что после августа 1991 года КГБ перестало существовать или стало совсем другим. Это абсолютно неверная точка зрения. Произошла небольшая реформа. Хотя, в принципе, я думаю, что те, кто занимался когда-нибудь в жизни проблемой КГБ, уверенно могут сказать: если есть организации, которые невозможно реформировать, то КГБ – первая из них. Практически остался полностью прежним кадровый состав офицеров КГБ. Уволено, может быть, два или три десятка генералов, заместители стали начальниками. Иногда вторые заместители стали начальниками. В остальном кадровая реформа ничего не коснулась.

КГБ действует сейчас, наконец, на основании закона. Этим законом является нструкция Ельцина, подписанная им в конце января. Мне кажется, что с многих точек зрения эти законодательные основания для действий КГБ вызывают большие сомнения.

Например, одна из основных функций КГБ, согласно этому акту – сбор информации, анализ и прогнозы для руководства страны. То есть КГБ остается по-прежнему информационной структурой, которая может влиять на принятие решений. Парламент почти не контролирует деятельность КГБ, специальной комиссии нет, а у той комиссии, которая должна контролировать, во-первых, это не ее специальная функция, а во-вторых, вот вам пример: председатель парламентского комитета – заместитель министра безопасности. То есть, он сам себя контролирует. Из этих трех пунктов, которые я вам привел, ясно: КГБ остается опасной для общества и для личности организацией. Это главный вывод».

О деле Рауля Валленберга:

«Валленберг – фигура очень большого масштаба и совершенно особенная в истории XX века. Мы рады содействовать, помогать всем, кто ищет правду о судьбе Валленберга. Но вот что еще здесь для «Мемориала» очень важно. Валленберг был арестован, и это факт. И Валленберг пропал, это тоже факт. Мы в «Мемориале» занимаемся судьбами людей, которые пострадали во время террора. Среди них арестованных и потом пропавших – не так уж мало. Бывает, что арест сохранился только в семейной памяти, а бывает, что он задокументирован, но трудно выяснить дальнейшую судьбу. Для того чтобы ее отследить, надо представлять, где могут храниться какие-то документы, как к этим документам получить доступ, в какие инстанции писать запросы. И здесь выясняется, что поиски научным сообществом судьбы Валленберга нам бесконечно помогли. Они для нас открыли целый огромный пласт источников, связанных с террором.

Я вспоминаю 1990 год и первую поездку нашей небольшой группы во Владимирскую тюрьму. Чудом удалось получить разрешение на работу в картотеке. Мы поехали туда, но совершенно не знали, что мы там найдем. Приехали в тюрьму и стали спрашивать про Валленберга. Тюремные чиновники, которым пришел приказ из Москвы вежливо относиться к нам, отвечали примерно так: «Вы скажите точно, что вы хотите, и мы сами поищем». Это тот же самый прием, который употребляют нынешние архивисты в государственных, ведомственных российских архивах.

Нам сказали: «Вам, наверное, нужна картотека? Мы сами найдем в ней всё, что угодно». А мы не знали ни про какую картотеку. Они не хотели нас сначала подпускать к этой картотеке, но среди нас был замечательный человек, бывший политзаключенный Михаил Михайлович Молоствов. Очень скромный человек, которому пришлось, как он потом говорил, надувать щеки, потому что он был народным депутатом России, а парламент России незадолго до этого только был избран. Он стал требовать, говорить: «Я буду звонить Ельцину». И нас подпустили к этой картотеке.

Мы впервые увидели карточки, которые заполняли в спецчастях лагерей и тюрем на заключенных. Это один из самых важных источников по судьбам арестованных людей. В этих карточках мы впервые в жизни увидели номерных заключенных. А потом поняли, как при сопоставлении одних карточек с другими находить, кто из заключенных под каким номером значился. Мы увидели, что на карточках отражен перевод заключенных из камеры в камеру. Марвин Макинен, который был вместе с нами тогда, проделал очень большую работу по отслеживанию межкамерного передвижения заключенных, введя в компьютер множество этих карточек. Там же мы узнали, что существуют личные дела заключенных. До этого мы знали про следственные дела, а про личные дела заключенных ничего не знали…

Нам стала открываться внутренняя «кухня» террора. Вот что для меня самое важное. Мы искали Валленберга. Но на самом деле то, что делается, важно для всей истории советского террора. Вы открываете новые виды источников. Вы прокладываете такие дорожки, по которым люди, ищущие незнаменитых советских заключенных, пропавших в лагерях, потом идут. Они запрашивают этот вид документов, они что-то сопоставляют. Эта связь судьбы очень знаменитого, важного, легендарного, исчезнувшего человека с судьбами исчезнувших наших советских сограждан для нас, «Мемориала», бесконечно важна».

О «большом терроре» — в год его 70-летия

«Конечно, террор был всегда, и с первого дня большевистской власти он существовал непрерывно. Но выделение «большого террора», как чего-то необыкновенного масштабного и особенно страшного, в народе это называли «ежовщиной», а сейчас мы говорим просто террор 37–38 годов, в общем правомерно. Потому что, если говорить о количестве расстрелянных, то за эти два года было расстреляно не менее трех четвертей всех, кто был приговорен к расстрелу за все годы советской власти. Поэтому говорить о «большом терроре», как о периоде с августа 1937-го по ноябрь 1938-го, в этом смысле возможно».

— Почему обществу не следует забывать о коммунистическом терроре в Советском Союзе?

«Вопрос, мне кажется, не в том, чтобы помнить. Помнить – этого слишком мало. Нужно помнить и понимать. За последнюю четверть века, с того момента, как стало разрешено публично говорить на эти темы, опубликованы сотни тысяч документов вокруг террора, и на самом деле общество о терроре знает. Сказать, что оно не помнит, я не могу: оно и знает, и помнит, но оно его не понимает. Все чтят жертв террора: и тетя Маша чтит жертв террора, и дядя Паша чтит жертв террора, и президент Путин чтит жертв террора. Но вот главный вопрос: а чей это был террор? Надо понять, что это был государственный (это ключевое слово) политический террор. Понять, что такое наше замечательное государство, которому все как поклонялись 500, 100 лет назад, так и сегодня, которое насквозь сакрализовано…

Понимание того, что наше государство и наш режим были преступны – трудно осознать. Поэтому для основной массы населения, которое знает о терроре и готово чтить жертв террора, вопрос об источнике и смысле этого террора скрыт. Они считают, что это что-то вроде средневековой чумы: жили мы, жили, а потом на нас накатил ужасный террор и всех поубивали – ох, как плохо… А потом это куда-то делось, и мы опять живем. Когда люди поймут, что это был государственный террор, что террор был неотъемлемой частью всей структуры этого режима, что без террора этот режим не прожил бы и года, – только тогда наступает какое-то начало понимания, и только в этом понимании есть надежда на то, что память о прошлом станет залогом отсутствия террора в будущем. А без понимания – только чтим, ставим свечки…»

Арсений Рогинский в программе Александра Подрабинека «Дежавю», сентябрь 2015 года: О влиянии на общество мифов, создаваемых и сохраняемых ради «целесообразности». Ноябрь 2015 года.

«В 1992 году была образована специальная комиссия по передаче документов КГБ СССР на государственное хранение. Мы [члены «Мемориала»] представляли рабочую группу этой комиссии. В КГБ нам дали два или три стола, и мы бесконечно много читали, смотрели и писали разных регламентов. Все документы, с которыми мы имели дело, были не просто засекречены – это были «особые папки» за все годы. Надо было рассекретить.

И мы отдаем все это на ксерокопирование. Иду я, как руководитель рабочей группы, к Анатолию Краюшкину [начальнику отдела регистрации и архивных фондов МБ – ФСК – ФСБ РФ]. Но это же «особая папка». Это Ежов – Сталину. Абакумов – Сталину. Берия – Сталину. Краюшкин не может рассекретить, может только один человек – министр безопасности РФ, Виктор Баранников. Идем к министру. Он: «Давайте папку». Начинает листать. И говорит: «Идет. Идет. Идет. Идет».

Чего там только не было! Документы, про которые я был совершенно уверен, что их никто не рассекретит. Чемоданы с деньгами, которые возили братским компартиям. Какие-то диверсии. Политические убийства. Там был самый топ-секрет государства. И он совершенно спокойно говорит: «Идет». Потом одно откладывает в сторону. Проходит до конца, возвращается к этому и говорит: «А это зачем?». А что же было «это»?

Документ, который я, как бывший учитель литературы, просто не мог не захотеть рассекретить. Донесение Абакумова Сталину от 1947 года о том, что, вообще-то, надо по поводу всех этих мерзавцев, которые в Краснодоне вешали, пытали и так далее, устроить процесс. И все к этому процессу готово, но, к сожалению, в ходе подготовки выяснился целый ряд подробностей, которые совершенно не совпадают… с романом «Молодая гвардия»! Но он, Абакумов, понимает, как все это обойти, чтобы никаких несовпадений не было. Министр Баранников, который спокойно рассекретил всякий ужас, смотрит на этот  документ и говорит: «Это нельзя». Почему?! Мы идем обратно с Краюшкиным, заходим к нему в кабинет, и он отвечает: «Нецелесообразно». Литература – или что-то еще – сформировала массовое сознание, и оно ничем не отличается от сознания человека, который владеет полнотой информации. Который знает, как было по правде. Для него оказывается главнее то, чему он выучился с детства».

Радио «Cвобода»


Реклама



Партнёры

Загрузка…

Реклама

Send this to a friend