Дайте умереть здоровыми

Моя бабушка жила и умерла гордо. Дай Бог, чтобы так дали умереть каждому.

Когда моей бабушке было за девяносто в 90-х годах прошлого века, я пришла ее проведать в доме для престарелых в Хайфе. Этот дом построил ее муж, мой дедушка, и он назван его именем. Разве что мой дедушка, на всякий случай, умер до того, как был заложен краеугольный камень здания, поэтому он никогда там не жил. Огромная мемориальная доска из бронзы на внешней стороне здания описывает с немыслимыми преувеличениями деяния этого милейшего человека, который был моим дедушкой. Нельзя возложить на него ответственность за то, что текст заканчивается фразой «как говорится, хорошо праведнику – хорошо его соседу». Иными словами, там намекается, что речь идет о праведнике.

Всякий раз, когда я приходила в этот дом для престарелых, чтобы навестить отца, который там очутился, и бабушку, которая решила переехать к нему, когда ей было 94 года, эта доска всегда вызывала у меня смущение. О каком праведнике речь? С моей точки зрения, как его внучки, дедушка, в основном, был человеком умным и очень смешным. Мы с ним были очень близки. Он научил меня плавать в море, он пытался научить меня арабскому (но настаивал, чтобы я уделяла внимание каллиграфии, которую изучают в университете), и он был бесподобным рассказчиком. При том, что его умение рассказывать народные сказки никоим образом не вступало в противоречие с тем, что он был человеком высоко развитого интеллекта, который никогда не переставал учиться.

У него было отменное чувство юмора и склонность к постоянным проказам и озорству, в противовес полному отсутствию чувства юмора у его жены, моей бабушки, которая в течение шестидесяти с чем-то лет их супружеской жизни не уставала обижаться и сердиться на его шутки, видя в нем несерьезного человека. Вместе с тем она взращивала у всех, кого знала, безграничное почитание и восхищение по отношению к мужу, в его присутствии или отсутствии. Он был обожаемым патриархом, а ей судьба уготовила роль верной супруги, занятой практической стороной жизни, которая готовила все больше котлет на растущую семью, стирала, гладила, шила, убирала, воспитывала, в то время как ее муж проводил время с отцами города.

Мы, внуки, обожали дедушку и чуть боялись бабушку. Она была очень строгой, и мы с братом испытали это на своей шкуре больше остальных девяти внуков, потому что дольше них бывали в доме бабушки и дедушки. Но чем старше я становилась, тем меньше боялась бабушки, к которой со временем привязалась. Она оказалась очень интересной, как может оказаться интересным каждый, кто дожил до девяноста лет, а потом и до ста, сохранив ясный ум и здравый рассудок. И поскольку она была очень интеллигентной женщиной, стремившейся к знаниям, которая даже в девяносто лет читала не меньше двух книг в неделю, и пережила все величайшие события XX века, и всегда, благодаря мужу, была близка к самым влиятельным людям, ее истории обладали особым ароматом, характерным для Эрец-Исраэль.

Бабушка очень любила поэзию и Танах, большую часть которых она знала наизусть, и в доме для престарелых она вела кружок Танаха для тех, кого называла «стариками» и кто был моложе ее на много лет. Она отказалась, чтобы кто-то убирал ее комнату или стирал ее белье, потому что «никто не увидит моего грязного белья». В доме для престарелых к ней относились, как к королеве-матери, но она настаивала на полной независимости.

«Наконец-то, – сказала она во время моего очередного визита – я могу быть феминисткой». А потом рассказала, что всегда хотела стать феминисткой. Она хотела изучать медицину, играла в школьном драмкружке, играла на мандолине, но как раз тогда «я познакомилась с этим красавчиком, твоим дедушкой, и он не разрешил мне быть феминисткой, да тогда и нельзя было. У меня было пятеро детей, и пятеро моих младших сестер, и младшая сестра твоего дедушки, и еще слепая тетя, и я должна была обо всех заботиться, и дом всегда был убран, и одежда была чистой и отглаженной, и домашние уроки приготовлены, и все время были важные дедушкины гости, и я не успевала поесть, потому что надрывалась с утра до ночи, а твой дедушка не научился приготовить даже стакан чая (как-то раз, когда он был жив, бабушка мне сказала, что он не только не знал, где чайник, но и где кухня тоже), так что у меня не было времени стать феминисткой. Теперь, наконец, у меня есть время».

Но, по ее словам, она вовсе не жаждала этого времени. «Пришел мой час умереть, – повторяла она мне, – но, вероятно, Бог про меня забыл. Он всегда забывает именно тогда, когда Он так нужен».

Бабушка умерла в своей постели и ни разу за свои сто лет не была в больнице ни одного дня. Она в прямом смысле слова исчезла из этого мира без всякой боли. Я думаю о ней всякий раз, когда кто-то из моих друзей, моложе на десятки лет того возраста, в котором она умерла, умирает от тяжелой болезни. Я часто думаю о праве «умереть здоровым» или об альтернативе, которая должна быть основополагающим правом каждого из нас, чтобы принять решение и выбрать способ покончить счеты с жизнью, когда мы измучены невыносимыми страданиями от неизлечимой болезни.

На минувшей неделе исполнилась первая годовщина смерти моей подруги Виты, у которой была возможность положить конец боли и мучениям. Со дня на день я все больше восхищаюсь смелостью, трезвостью и решимостью, которые позволили Вите сделать этот последний шаг. Я хочу, чтобы эта возможнось была и у меня, если однажды она мне понадобится. Я хочу, чтобы она была доступна всем, у кого больше нет надежды на выздоровление и терпимую жизнь.

Я думаю, пришло время внести на повестку дня общественной дискуссии вопрос эвтаназии, но я опасаюсь, что в зарождающемся здесь государстве Галахи от нас ожидают, что в этом вопросе мы будем полагаться на Всевышнего. Но, как сказала моя бабушка, Он нас забыл.

Нери Ливне, «ХаАрец», Р.Р.

Фотоиллюстрация: Томер Аппельбаум.


Реклама



Партнёры

Загрузка…

Реклама

Send this to a friend