«Бомба» в здании прокуратуры: судья Розен рассказал, как в Израиле «шьют дела»

«Любой прокурор, позволивший себе подобное, должен быть наказан». Адвокат Алекс Шмерлинг комментирует в «Деталях» пункты отчета, публикацию которого прокуратура в течение долгого времени пыталась предотвратить, но он все же был опубликован — и стало известно, что прокуратура в ряде случаев скрывала заключения экспертов Института судебной медицины в Абу-Кабире, которые могли привести к оправданию подозреваемых. Судебные постановления нарушались, а защита не получала доступа к протоколам контактов между прокурорами и судмедэкспертами.

Об этом говорится в отчете Отдела по контролю за действиями прокуратуры, которым руководит судья Давид Розен. По мнению адвоката Алекса Шмерлинга, этот отчет способен вызвать настоящее землетрясение.

— Прежде всего, развенчан миф о том, что прокуратура совершенно объективна. Что она, даже пытаясь добиться обвинительного вердикта всеми силами, действует как справедливый и беспристрастный обвинитель, а не «шьет» дела. Но выясняется, что прокуратура ложно трактует понятие «честь мундира» и, возможно, руководствуется профессиональным азартом. Это побуждает прокуроров не только активно добиваться обвинительных приговоров, но и находить к этому легкие пути — вплоть до прямого нарушения законов и судебных распоряжений, — поясняет Алекс Шмерлинг.


Есть еще одна серьезная проблема — со статусом Института судебной медицины в Израиле. Он монополист, потому сложилась определенная система отношений между институтом и прокуратурой, при которой прокуратура позволяла себе вмешиваться в работу института. Там, где прокуратура считала это необходимым, на медицинских экспертов оказывалось давление, их убеждали подправлять, изменять и корректировать свои выводы.


— Эти эксперты зависимы от прокуратуры?

— На первый взгляд, они независимы, поскольку подчиняются Министерству здравоохранения. Но многолетние контакты привели к категорически недопустимой ситуации, похожую на ту, которая существовала в Советском Союзе в стародавние времена.

Митинг в память о девушке, обвинившей своего отца в изнасиловании. После того, как прокуратура закрыла дело, она покончила с собой. 2014 год. Фото: Моти Мильрод.

Следует подчеркнуть, что все отмеченные в отчете нарушения происходили в тот достаточно продолжительный период времени, когда институт возглавлял профессор Иегуда Хисс. Не исключено, что речь идет о взаимоотношениях типа «мы покрываем тебя, а ты нам оказываешь услуги». Профессору Хиссу очень многие нарушения в работе вверенного ему учреждения сходили с рук. Любого чиновника его уровня за подобные нарушения отправили бы домой, а он оставался безнаказанным — вероятно, благодаря защите той самой прокуратуры.

Как я уже сказал, институт судебной медицины у нас один на всю страну. В нем работает 7 врачей-судмедэкспертов. Разумеется, это чрезвычайно осложняет получение альтернативных оценок.

Но еще один чрезвычайно важный нюанс кроется в том, что экспертиза – товар скоропортящийся. Тела истлевают в могилах, и подвергнуть их повторной экспертизе бывает практически невозможно или очень сложно. В этих обстоятельствах заключение института судебной медицины, то, что эксперт увидел во время вскрытия – повторить невозможно.


Если баллистическую экспертизу можно повторить, благо что пули и ножи хранятся десятилетиями, и при желании можно пригласить независимого альтернативного эксперта, то в отношении человеческих тел это не всегда возможно. Вероятна только дополнительная интерпретация тех выводов, к которым пришел вскрывший тело судмедэксперт.


Есть, кстати, не только трупы, есть и выжившие люди. На их теле ссадины и раны заживают, и здесь тоже провести повторную экспертизу бывает достаточно сложно.

— Правильно ли я понимаю, что, в основном, в этом отчете уделяется внимание ошибкам сотрудников института судебной медицины, заведомым или сделанным под давлением? А прокуратура, пусть она даже их и покрывает, меньше виновата в происшедшем?

— Неправильно. Речь идет о том, что прокуратура постоянно контактировала с Институтом судебной медицины и инициировала, просила, а, возможно, и оказывала давление с тем, чтобы судебно-медицинские экспертизы изменялись. «Вы написали, что рана, нанесенная ножом справа, привела к смерти потерпевшего, а с нашими отчетами это не сходится – подсудимый признал, что он его ударил слева. Перепишите быстренько, чтобы именно рана слева стала смертельной». Эксперт берет и переписывает!

Но самое главное даже не в этом. Сначала свой отчет написала судья Герстель. Она в пух и прах разнесла систему, и подчеркнула, что какие-либо контакты между прокуратурой и Институтом судебной медицины вообще недопустимы. Экспертное заключение получено? Вот с ним и работайте. А последующие обращения, просьбы о том, чтобы что-то подправить или изменить — их вообще быть не может.

Но прокуратура, увидев отчет Герстель, естественно, просто взвилась и сделала все возможное, вплоть до обращения в БАГАЦ, чтобы запретить его публикацию. В итоге он так и не был обнародован, о его содержании мы знаем только по слухам и утечкам информации.

Судья Гила Герстель. Фото: Оливия Питуси

Судья Розен, в свою очередь, занял немного другую позицию: если я заказываю экспертизу, то имею право обратиться к экспертам с вопросами. Представить ему какую-то другую аргументацию, попросить его еще раз все проанализировать и взвесить. Так же как я, адвокат, заказываю медицинскую экспертизу в связи с каким-то ранением или травмой, а потом имею право обратиться к эксперту и попросить его обратить внимание на какую-то деталь. Бывает так, что мне его выводы кажутся не подтвержденными другими обстоятельствами и показаниями, и я имею полное право задать какие-то вопросы по этим поводам.

И вот сегодня прокуратура, что называется, размахивает этим отчетом и говорит: судья Розен не назвал практику повторных обращений к судмедэкспертам порочной! Но они забывают об одном: судья Розен написал, что контактировать, конечно, можно, однако все контакты должны быть подробнейшим образом запротоколированы, и защита должна быть уведомлена об этих контактах.

Другими словами, если в ходе переписки и разговоров с экспертами института поступают просьбы о внесении корректив в заключение, то все комментарии и ответы должны быть записаны и предоставлены защите. Потому что если бы суд знал, что сначала экспертиза пришла к выводу о том, что потерпевший скончался от раны справа, а потом по вашей просьбе исправил заключение на смертельную рану слева, то не исключено, что суд бы подсудимого оправдал. А так его признали виновным в умышленном убийстве – он ударил человека ножом, и именно этот его удар привел к смерти. Хотя первоначально картина была иной.

Так что судья Розен вовсе не оправдал действия прокуратуры. И огромные сомнения сегодня возникают в отношении нескольких весьма серьезных обвинительных вердиктов, которые были вынесены в судах на основе данных судебно-медицинской экспертизы, поданных в качестве доказательства.


Авторитет Института судебной медицины колоссален. Оспорить то, что они писали раньше, достаточно сложно. Сегодня у них поменялось руководство. Во главе института стоит доктор Кугель, который в свое время был как раз одним из тех немногих медэкспертов, дававших альтернативные заключения в судах. «Новая метла» знает состояние учреждения вдоль и поперек, и метет сейчас по-новому.


Но это не означает, что в этой области не нужно наводить порядок. Сегодня – Кугель, а завтра на его месте окажется кто-то другой, не говоря уж о том, что и Кугель может скурвиться. Строить систему только на том, что во главе ее будет стоять порядочный и законопослушный человек, совершенно недопустимо. Должны быть внутренние проверки.

Поэтому самым верным решением, которое сегодня уже обсуждается — и Кугель, кстати, его поддерживает — должно стать создание альтернативного, дополнительного института судебной медицины. Он должен иметь такой же вес, как и нынешний, к нему сможет обратиться защита, получить экспертное заключение и представить его в суд. А дальше пусть специалисты спорят, как это у нас происходит по всем остальным делам. Прокуратура, например, приводит показания специалиста по баллистике, мы проводим свою экспертизу, наш эксперт приходит, дает другие показания и оспаривает выводы эксперта обвинения.

— Создание нового института судебной медицины займет время. В самой ближайшей перспективе, приведет ли публикация отчета к подаче апелляций по ряду дел, и будут ли наказаны сотрудники прокуратуры, нарушившие закон?

— Я убежден в том, что по результатам этого отчета должны быть возбуждены административные дела о дисциплинарном преследовании тех, кто совершал эти действия. Нарушения до такой степени вопиющие, настолько противоречат всем нормам, что совершивший их не может сегодня спрятаться за аргументом «я хотел, как лучше».

Приведу простой пример: предположим, прокуратура переписывается с институтом судебной медицины. Все контакты, разумеется, внесены в дело, потому что так положено – любой сотрудник прокуратуры фиксирует все, что он делает. Защита запрашивает материалы уголовного дела и получает их, в целом, за исключением этой переписки. Прокуратура аргументирует это тем, что на переписку распространяется правило юридической защиты от разглашения внутренней переписки. Действительно, то что работники прокуратуры пишут друг другу, можно не показывать посторонним. Но в данном случае это не внутренняя переписка, а контакты с экспертом, с совершенно другим учреждением! С теми, кто ставит свою печать под заключением, служащим доказательством в суде. Скрывать их не имеют права, и это безусловный дисциплинарный проступок, за который сотрудники должны быть привлечены к ответственности — как минимум, дисциплинарной.

Эти люди должны быть наказаны, в противном случае, отчет станет просто сотрясением воздуха. Любой прокурор сегодня должен знать, что если он позволит себе подобного рода действия, то будет за них сурово наказан.

Олег Линский, «Детали».

На фото: Шай Ницан, государственный прокурор Израиля. Фото: Моти Мильрод

Размер шрифта

A A A

Реклама